Горизонт событий полностью

Не исключено, что именно на этой городской свалке распылены выброшенные когда-то матерью в мусор фотографии отца Нила — известного фотокорреспондента Валентина Карнаухова, прогрессивного тоже гуманиста, принимавшего участие в освещении поездки Никиты Сергеевича в Америку, обладателя синего квадратного жетона, дававшего право сопутствовать высокому гостю по всей стране и бесплатно пользоваться всеми видами транспорта. Те, кто получили белый круглый жетон, имели право на более тесное общение с премьером и президентом Америки, а кому достался квадратный белый жетон — имели доступ на пункты, предусмотренные программой пребывания генсека Хрущева в Вашингтоне. Остальные корреспонденты располагались на крышах небоскребов, взбирались на силосные башни, висли на мачтах парусников, прятались во рву перед балконом Блэйр-хауза, где остановился коммунист номер один, слившись с травой, ожидали его появления на крыльце в утренней пижаме, чтобы поднести к его рту микрофон. За главой нашего государства могучей тенью шел атомный ледокол «Ленин» и тень ракеты, оставившей наш вымпел на Луне, тогда как американский «Юпитер», призванный вывести на орбиту очередной спутник, не взлетел — в «Авангарде» не сработало зажигание, вот почему Эйзенхауэр, сам любитель-живописец, быстро повесил в своей приемной Белого Дома картину советского художника Подляского «Весна идет»...

Таким образом, все изначально было ясно, все решали кролики в шляпе и курицы в рукаве, вроде наших испытаний водородной бомбы в Семипалатинске или нашего вымпела, главные слова русско-американских соглашений набросал случай в лице академика Курчатова и академика Королева, а корреспондентская публика собралась, чтобы записать призвуки — одобрительный гул ассоциации зубных врачей, на конференции которой неистовствовал Никсон, призывая американцев не доверять главе советского государства, приветственные крики честных фермеров в Айове, вышедших встречать Хрущева на дорогу... И все это шумное время ушло в слой коллоидного серебра вместе с канделябрами, веерами, пыточными орудиями...

Людям, приезжающим к свалке на мопедах, велосипедах, самосвалах, лучше общаться между собою знаками, чтобы вещи, забывшие громовой звук человеческой речи, не рассыпались в прах. Многие предметы окончательно впали в детство, невозможно назвать их по имени, припомнить их назначение, в этом чудном их обновлении заключена тайна жизни после жизни, в которую мы войдем без вещей на выход, без имени, родных и памяти.

Бранное поле простирается не столько в ширину, сколько в глубину земли, сквозь литосферу в мантию, в ядро планеты. Оно принадлежит всем, фантастическая идея бескорыстия торжествует на нем, как признак новой культуры. Его гигантские катушки с медной проволокой, бракованные латунные подшипники, никелированные втулки, пласты кровельного и вполне пригодного еще железа, змеевики чугунных труб, залежи старых грампластинок на 78 оборотов, шубы из облезлого обезьяньего или, наоборот, — кроличьего меха, хрустальные флаконы, кожаные кисеты с рисунками, тисненные золотом, старинный проливной стеклярус, скорлупа часов, внутренность которых выело Время, кажутся выцветшими маргиналиями на полях рукописи, которую мы уже не в силах прочитать.

Ворлен рыщет по свалке в рыжих болотных сапогах, с палкой в руках, на конце которой крюк, и во все горло орет на мотив «Широка страна моя родная...» ахматовские строки «Когда б вы знали, из какого сора...» Дома или в своей мастерской он все больше молчит, на вопросы Нила ответствует хмыканьем, пожатием плеч, раздраженным сопением, точно голос заржавел в его горле, как клинок, найденный Нилом на свалке в позапрошлый их визит, а здесь, на большой арене, где каждая вещь смотрит на тебя пустыми глазницами кажущейся древности, Ворлен не в силах скрыть своей восторженности.

Над свалкой, говорит он, витает замечательный музыкальный сюжет с неоперившейся еще формой, чудные модуляции переходят из дерева в дерево: из тополя — в корпус клавесина, из сосны и ели особого распила — в деку, из черного плотного дерева — в доску, в которую вставляют колки, из бука — в мосты и планки к деке, через которые будут протянуты струны, из груши, отшлифованной до зеркальности — в прыгунки, из мягкой липы — в клавиши, из остролиста — в язычки. Ворлен подтаскивает к краю свалки старые дверные откосы и половые доски, щелкает по ним пальцами: «Сухость, Нил Валентинович, и выдержанность для хорошего дерева так же важны, как необходимы они для великого произведения искусства. Так называемое чувство изобрели профаны с влажными ладонями и пудовой мембраной во внутреннем ухе».