— Отец слишком волновался после её пропажи, — помрачнел Борис. — К тому же, он всегда искал повод поучаствовать в её судьбе.
— Я… должна была рассказать вам раньше, но не могла. Одержимость Глеба этой девицей выходила за все рамки. — Лариса Витальевна подвинула стул и села напротив братьев.
— Ты знала с самого начала, не так ли? — Глаза Бориса наполнились тьмой и ненавистью.
— Да. Мелания дочь Виктора и сводной сестры Марии. — Мать близнецов сложила пальцы в замок и вздрогнула.
— То есть, — Борис тихо рассмеялся, вскинув голову, — мы всё-таки родня.
— Ничего подобного, — поморщившись ответила Лариса Витальевна. — Мать Мелании умерла при родах, и Витя забрал её. Он отдал её на усыновление в семью Звягинцевых, потому что Маша не могла родить.
— Мам. — Борис усмехнулся и посмотрел на мать. — Зачем ты приехала?
— Ваш отец собрался признать Меланию, — пальцы женщины сжались ещё сильнее, натягивая кожу.
— Боюсь, — Борис довольно улыбнулся, глядя в потолок, — признавать уже нечего.
<p>Глава 11</p>Лязг наручников вытягивает из чёрной, беспросветной мути, будто петля, накинутая на шею. Я барахтаюсь в собственных воспоминаниях, как висельник, которому неудачно затянули верёвку. Меня снова ждёт кошмар? Сколько я здесь? Голова такая тяжёлая. Не могу пошевелить рукой. Нашатырь… тошнит…
Уже сегодня, или ещё вчера?
Не помню.
— Просыпайся крошка. — Медленный тягучий голос проникает под кожу, словно едкий яд, вскрывая едва затянувшиеся раны. — Крош…ка. — Он пробует новое прозвище на вкус, забавляясь с каждой буквой. — Кро-оо-шка. Вкусно. Хочу ещё.
Моё измученное тело снова в его власти. Холодные и жалящие, будто северный лёд, пальцы скользят по груди, собирая кожу.
Это не я.
Не хочу просыпаться. Если открою глаза, этот кошмар станет реальностью.
— Ну же, Мелания. — Он тянет каждую букву, смакуя их как гурман дорогое вино. От звуков его голоса дрожит каждая клеточка. — Посмотри на меня, девочка. Время отдыха закончилось, моя прелесть, настал черёд вознаграждения. Я был добр, как ты и просила. — Влажные губы накрывают мои, требуя ответа.
Я не просила.
Нет.
Остановись.
Он ненавидит, когда я сопротивляюсь.
Голос больше не слушается.
Не хочу.
Оставь меня в покое.
Не чувствую ног, это не я…
— Не плачь. Ну же, — он говорит жёстче, требовательнее. — Хватит! Заткнись! — От удара голова взрывается новой болью.
И снова он ласков, манит спокойствием и почти свободой. Но я знаю этому цену. Не хочу.
— Ты непослушная, Мелания, — шепчет в ухо Глеб, впиваясь пальцами в бёдра, но боль тупая, я научилась её не замечать. — Скажи.
— Ммм. — Моё горло горит, каждый звук рождается на пределе возможностей.
— Говори.
— Сдохни… тварь. Умри. — Я открываю глаза и не мигая смотрю в синюю бездну.
— Неправильный ответ.
Он бьёт наотмашь. Ему плевать на синяки и оставленные раны, потому что вечером зайдёт доктор и наложит мази. А я больше не плачу. Внутри пусто, если я буду послушной куклой, он перестанет меня бить?
