Доминик хнычет, кровь капает на его рубашку, пачкает трос, которым он примотан к стулу. Бринн делает шаг к нему, почти вплотную, и Доминик вздрагивает, но она больше не пытается его ударить. Вместо этого Бринн наклоняется, приблизив губы к его уху.
Под доносящийся издали вой сирен она произносит:
– Надеюсь, ты сгниешь в тюрьме, Дом. А когда подохнешь, дьявол ухватит тебя когтями за горло и сунет мордой прямиком в адское пламя. Пусть он сожжет твою душу дотла, когда поймет, что ты даже ада недостоин.
Бринн отступает на шаг, и я подхожу к ней.
– Хватит, пошли, – шепчу я. – Ты должна вернуться в спальню.
Будто очнувшись, она кивает и поворачивается ко мне. Обратно она идет по доброй воле, и все же я на всякий случай следую за ней.
Сев на пол в углу, Бринн объявляет:
– Свернусь здесь калачиком и сделаю вид, что я без сознания.
– Хорошо, – шепчу я, направляясь к двери, и вдруг она окликает меня:
– Джолин…
Замираю и оглядываюсь:
– Да?
– Скажи честно, зачем ты мне помогла?
Разворачиваюсь к ней всем корпусом, хотя вой сирен раздается все громче. Полиция приедет с минуты на минуту.
– Пойду развяжу Доминика, – тихо произносит Сэм.
Когда он выходит, набираю полную грудь воздуха и резко выдыхаю. Бросаю взгляд на дрожащую, заплаканную Шавонн, затем смотрю в глаза Бринн.
– Потому что в тебе я узнаю себя. Передо мной девушка, которая раньше любила жизнь, но та ее изрядно потрепала, и теперь этой девушке трудно снова встать на ноги. – В горле у меня пересыхает, и я сглатываю, а Бринн вытирает слезы тыльной стороной ладони. – Мы обе плывем против течения. Нас то накроет волна, то укусит акула, но мы не сдаемся, потому что знаем: где-то нас ждет тихая гавань. Мы плывем дальше, мечтая найти место, где сможем жить спокойно. Вот тебе и вся причина, Бринн. Я тебя понимаю.
Бринн всхлипывает, а Шавонн опускает голову. Слеза катится у нее по щеке.
– Дальше будем придерживаться плана. Дадим те же показания, что и собирались, ладно? – говорю я. – В этом смысле ничего не изменилось.
Бринн ложится на бок, поджав колени к груди, а Шавонн кивает, и я выхожу из комнаты. На кухне меня ждет Сэм.
Звук сирен все ближе. Полиция совсем рядом.
– Все готово? – спрашиваю я Сэмюэла.
– Да.
Обернув руку полой рубашки, он берет пистолет Доминика, вытирает его и опускает на пол поближе к гостиной.
Гляжу на Доминика. Он лежит на полу в окровавленной одежде. Лицо уже опухает, кровь сочится из носа и стекает по щекам. На секунду чувствую себя предательницей. Разве жена не обязана защищать мужа? Любить его и в горе, и в радости? Быть рядом в здравии и в болезни? Потому что я точно знаю: Доминик болен. Никаких психиатрических диагнозов у моего мужа нет, но с ним определенно что-то не в порядке. Несмотря на агрессию, нарциссизм, постоянную ложь, он искренне считает себя рыцарем без страха и упрека. Нет, нормальный человек на такое не способен.
И тут понимаю, что это обстоятельство может сыграть против нас. Защитник Доминика будет говорить о его прошлом, о диагнозах Беретты Бейкер и потребует, чтобы мужа признали невменяемым. Если и впрямь окажется, что Доминик психически неуравновешенный, причем уже давно, он отделается легким наказанием. Однако его в любом случае отправят в психиатрическую лечебницу, и после этого никто не поверит его россказням. Слово Доминика будет против нашего, как мы и хотели. На мой взгляд, это тоже справедливое наказание. Человек, боявшийся стать таким, как его мать, и мечтавший казаться идеалом без единого недостатка, будет страдать из-за собственных жестоких поступков. И дня не пройдет, чтобы он не думал о том, к чему привели его безжалостные решения.
Вдруг Доминик открывает глаза, и я едва не ахаю в голос. Его веки подергиваются. Он пытается сфокусировать взгляд на мне. Теперь сирены воют так громко, что заглушают стоны и скрипы старого дома. Я опускаюсь на колени рядом с Домиником.
– П-почему ты это сделала, Джо? – хрипит он.
Со вздохом обвожу взглядом комнату. Это место превратило Доминика в чудовище. Здесь он никогда не чувствовал себя в безопасности. Возможно, Доминик сохранил дом детства как напоминание о том, что ему по силам преодолеть любые превратности судьбы. Будь мать Доминика здоровой женщиной, не покончи она с собой, он бы вырос другим человеком – добрым, чутким. При мысли о том, что Доминик был лишен нормального детства и родительской заботы, у меня на глаза наворачиваются слезы. В этом он не виноват, но, в конце концов, мы сами несем ответственность за свои поступки.
