Горькие силлогизмы полностью

Если смерть так ужасна, как мы предполагаем, то почему же по прошествии определенного времени мы начинаем считать счастливым всякого человека, неважно, друга или врага, который прекратил жить?

Не раз и не два мне случалось уходить из дома только потому, что, останься я у себя, не уверен, сумел бы я преодолеть некую внезапную решимость или нет. На улице гораздо спокойней, потому что здесь меньше думаешь о себе, здесь все выглядит ослабленным и выродившимся, все, начиная со смятения.

Таково свойство болезни – бдеть, когда все кругом спит, все отдыхают, даже сам больной.

Пока молод, недомогания приносят известное удовольствие. В них видишь столько новизны, столько богатства! С возрастом они теряют способность удивлять – слишком хорошо ты их знаешь. Между тем если и стоит терпеть немощи, то только ради непредсказуемости, пусть это будет какая-нибудь малость.

Как только мы обращаемся к самому сокровенному в себе и начинаем предпринимать усилия, чтобы показать себя, мы обнаруживаем в себе массу дарований и в упор не видим собственных недостатков. Нет на свете человека, готового допустить, что нечто, явившееся из глубины его души, не имеет ровным счетом никакой ценности. А как же самопознание? Это не более чем термин, скрывающий в себе внутреннее противоречие.

Какое количество стихотворений, в которых говорится только о Поэзии! Существует целая поэзия, занятая исключительно собой. Любопытно, как бы мы отнеслись к молитве, объектом которой была бы религия?

Ум, все на свете подвергающий сомнению, в конце концов задавшись тысячью вопросов, приходит к почти тотальной вялости, к такому состоянию, которое человеку вялому от природы свойственно инстинктивно. Ведь что такое вялость как не врожденная растерянность?

Какая жалость, что Эпикур – мудрец, в котором я нуждаюсь более всего, написал больше трех сотен трактатов! И какое облегчение, что все они утрачены!

– Чем вы заняты с утра до вечера?

– Терплю себя.

Вот что сказал мой брат по поводу несчастий и болезней, которые обрушились на нашу мать: «Старость – это самокритика природы».

«Надо быть сумасшедшим или пьяным в стельку, – сказал Сийес[16], – чтобы хорошо изъясняться на известных языках». Надо быть сумасшедшим или пьяным в стельку, добавлю я к этому, чтобы набраться смелости пользоваться словами – любыми словами.

Немногословный фанатик хандры способен преуспеть в чем угодно, только не в сочинительстве.

Прожив жизнь в постоянном страхе перед худшим, я в любых обстоятельствах старался забегать вперед, позволяя несчастью завладеть мной еще до того, как оно случилось.

Мы не завидуем тому, кто наделен способностью молиться, но сгораем от зависти к тому, кто пользуется материальными благами, к богачам и баловням славы. Мы до странности легко миримся с тем, что кто-то другой спасется, но не прощаем ему обладания преходящими привилегиями.

Мне не встречался ни один поистине интересный человек, у которого не было бы большого количества скрытых недостатков.

Подлинного искусства не бывает без существенной доли банальности. Тот, кто постоянно обращается к необычному, быстро утомляет – нет ничего непереносимее монотонности исключительного.

Неудобство использования заимствованного языка заключается в том, что с ним ты не имеешь права делать слишком много ошибок. Между тем именно легкая неправильность на грани с солецизмом и придает написанному видимость жизни.

Каждый человек верит, разумеется, подсознательно, что он один стремится к истине, а остальные не только не способны вести ее поиск, но и недостойны ее постигнуть. Эта безумная идея укоренена столь глубоко и приносит так много пользы, что, исчезни она, невозможно и вообразить, что станется с каждым из нас.

Первый мыслитель был, вне всякого сомнения, и первым маньяком почему. Это редко встречающийся и абсолютно незаразный вид мании. Действительно, страдают ею немногие – те, кто мучает себя вопросами и отказывается признать ту или иную данность, ибо на свет они явились в состоянии растерянности.

Быть объективным – значит относиться к другому человеку как к объекту, иначе говоря – трупу. Это значит смотреть на других людей так, как смотрит на покойников гробовщик.

Вот и эта секунда исчезла навсегда, потерялась в безымянной толще бесповоротного. Она не вернется никогда. Я и страдаю от этого, и не страдаю. Все в мире уникально. И все неважно.

Эмилия Бронте[17]. Все исходящее от нее меня потрясает. Место моего паломничества – Хауворт[18].

Идти вдоль берега реки, перемещаться вслед за током воды, не прилагая никаких усилий, никуда не спеша, – в то время как смерть ни на миг не прекращает пережевывать тебя, как жвачку, ведя внутри тебя свой бесконечный монолог.

Только Бог имеет исключительное право нас покинуть. Люди могут нас только бросить.