Горькие силлогизмы полностью

Мудрец – это тот, кто соглашается со всем, ибо не отождествляет себя ни с чем. Это оппортунист, не имеющий желаний.

Мне известно единственное полностью удовлетворяющее меня видение поэзии. Оно принадлежит Эмили Дикинсон[22], сказавшей, что при чтении настоящих стихов ее охватывает такой холод, что кажется, нет на свете огня, который мог бы ее отогреть.

Природа совершила великую ошибку, не сумев ограничиться одним-единственным царством. Рядом с растениями все остальное кажется неуместным, ненужным. С появлением первого насекомого солнце должно было перестать появляться на небе, а уж когда возник шимпанзе, ему следовало вообще перебраться в другую галактику.

По мере того как мы стареем, мы все чаще перебираем свое прошлое и все реже обращаем внимание на «проблемы». Полагаю, это происходит от того, что рыться в воспоминаниях легче, чем в идеях.

Последние, кому мы готовы простить неверность по отношению к нам, – это те, кого мы сумели разочаровать.

Глядя, как другие что-то делают, мы не можем отделаться от впечатления, что сами могли бы сделать это гораздо лучше. К несчастью, наши собственные дела такого чувства у нас не вызывают.

«Я был Пророком, – говорит Магомет, – когда Адам пребывал еще между водой и глиной».

Если не можешь с гордостью объявить себя основателем или хотя бы ниспровергателем какой-нибудь религии, как набраться смелости, чтобы явиться миру?

Отрешению нельзя научиться – оно вписано в цивилизацию. К нему не стремятся, его открывают в себе.

Именно об этом я подумал, прочитав, что некий миссионер, прожив в Японии 18 лет, сумел обратить всего 60 человек, к тому же стариков. Да и то в последний момент они от него ускользнули, предпочтя умереть по японскому обычаю – без раскаяния, без мучений, показав себя достойными предков, которые во времена борьбы против монголов закаляли свой дух тем, что пытались проникнуться небытием всех вещей и своим собственным небытием.

Размышлять о вечности можно только лежа. На протяжении значительного времени вечность служила главным предметом размышлений на Востоке, а разве не восточные люди всем другим положениям предпочитают лежачее?

Стоит вытянуться, как время останавливает свое течение и теряет значение. История есть плод стоячего отродья.

Заняв вертикальное положение, животное по имени человек волей-неволей приобрело привычку смотреть прямо перед собой, обозревая не только пространство, но и время. К каким жалким корням восходит Будущее!

Каким бы искренним ни был мизантроп, порой он напоминает мне одного старика-поэта, прикованного к постели и совершенно забытого. Обозлившись на современников, он объявил, что не примет ни одного из них. Его жена из милосердия время от времени выходила и звонила в дверь.

Труд можно считать законченным, когда улучшить его уже нельзя, хотя он остается неполным и несовершенным. Ты чувствуешь, что он так тебя измотал, что ты не в состоянии изменить в нем ни запятой, даже будь это необходимо.

Критерием степени завершенности труда служат не требования искусства или истины, а усталость и в еще большей мере – отвращение.

Сочинение самой пустяковой фразы требует некоего подобия изобретательности, тогда как для проникновения в любой, даже самый трудный текст достаточно внимательности.

Нацарапав почтовую открытку, мы ближе подходим к творческой деятельности, чем читая «Феноменологию разума».

Буддизм называет гнев «грязью духа», манихейство – «корнем смертного древа».

Все это я знаю. Но к чему мне это знание?

Она была мне совершенно безразлична. Но после стольких лет я вдруг подумал, что, как бы ни сложилась жизнь, я больше никогда ее не увижу, и почти испытал горе. Мы начинаем понимать, что такое смерть, только неожиданно припомнив лицо человека, который был для нас ничем.

Чем явнее искусство заходит в тупик, тем больше становится художников. Это перестаешь воспринимать как аномалию, стоит задуматься, насколько выдыхающееся на глазах искусство стало и невозможным, и легким одновременно.

Никто не несет ответственности ни за то, кем он является, ни даже за то, что он делает. Это очевидно, и с этим более или менее согласны все. Почему же тогда одних мы возвеличиваем, а других охаиваем? Потому что существование равнозначно вынесению оценок, суду, а уклонение от этого, если только оно не вызвано апатией или ленью, требует таких усилий, на которые не готов никто.

Всякая поспешность, в том числе торопливое стремление делать добро, выдает умственное расстройство.

Самые грязные мысли появляются между одной гадостью и другой, в краткие промежутки между нашими неприятностями, в те моменты роскоши, что позволяет себе наше ничтожество.

Воображаемая боль намного сильнее реальной, потому что мы нуждаемся в ней и, не умея без нее обходиться, выдумываем ее.

Если умение не делать ничего бесполезного считать свойством мудрости, то я – непревзойденный мудрец, ибо не унижаюсь даже до того, что приносит пользу.