Горькие силлогизмы полностью

Если бы не наша способность забывать, прошлое давило бы на настоящее таким тяжким грузом, что у нас не было бы сил даже на то, чтобы встретить еще хоть один миг, не говоря уже о том, чтобы в нем существовать. Жизнь представляется сносной только легкомысленным натурам, особенно тем, кто ни о чем не помнит.

Если верить рассказу Порфирия, Плотин обладал даром читать в людских душах. Однажды он ни с того ни с сего сказал своему ученику, пораженному этими словами, что не стоит убивать себя, а лучше отправиться в путешествие. Порфирий уехал на Сицилию и там полностью излечился от своей меланхолии. Однако, с великим сожалением добавляет он, из-за этого он не присутствовал при кончине своего учителя, случившейся, пока его не было.

Философы давным-давно разучились читать в людских душах. Они и не должны этого делать, возразят нам. Возможно.

Но тогда не следует удивляться, что мы уделяем им так мало внимания.

Произведение искусства обретает жизнь только в том случае, если оно создавалось в тени с тщанием и расчетливостью убийцы, обдумывающего свое преступление. И в том, и в другом случае главное – это желание нанести удар.

Самопознание – самый горький вид познания, которому люди предаются менее всего.

Действительно, к чему следить за собой с утра до ночи, стремясь застать самого себя на месте преступления, безжалостно выискивать корень каждого поступка и проигрывать дело за делом перед лицом внутреннего судьи?

Каждый раз, когда у меня случается провал в памяти, я думаю, какой ужас должны испытывать те, кто знает, что они ничего больше не помнят. Что-то, однако, подсказывает мне, что по прошествии определенного времени их охватывает тайная радость, которую они не согласились бы променять ни на одно из своих воспоминаний, даже самое волнующее.

Полагать, что ты более оторван от всего на свете и более чужд ему, чем кто бы то ни было другой, и при этом оставаться рабом безразличия!

Чем больше противоречивых побуждений терзают нас, тем меньше мы понимаем, какому из них лучше последовать. Это и есть нехватка характера — и ничто иное.

Чистое время, то есть время процеженное, освобожденное от событий, существ и вещей, дает о себе знать только в некоторые ночные мгновения, когда вы чувствуете его приближение и знаете, что у него нет другой заботы, кроме стремления увлечь вас к образцовой катастрофе.

Испытать внезапное ощущение, что обо всех вещах на свете ты знаешь столько же, сколько Бог, и тут же понять, что это ощущение ушло.

Мыслители первого разбора размышляют над вещами; прочие – над проблемами. Жить надо лицом к бытию, а не к умствованию.

«Что ты тянешь? Сдавайся!» Любая болезнь обращает к нам этот предупредительный крик, замаскированный под вопрос. Мы притворяемся глухими, а про себя думаем, что весь этот фарс действительно затянулся сверх меры, а потому в следующий раз надо будет набраться смелости и наконец капитулировать.

Чем больше я живу, тем меньше склонен реагировать на бредовые идеи. Среди мыслителей я люблю теперь только потухшие вулканы.

В юности мысль о смерти навевала на меня тоску, но я верил в себя. Пусть я не догадывался, что стану чудаком, зато знал: что бы ни случилось, Недоумение не даст мне остаться в виде наброска, оно будет бдеть над моими годами с точностью и прилежанием Провидения.

Если бы мы могли взглянуть на себя глазами других людей, мы в тот же миг исчезли бы с лица земли.

Как-то я сказал другу-итальянцу, что латиняне – люди бесхитростные, слишком они открыты и болтливы, что я предпочитаю им народы, страдающие застенчивостью, и что писатель, не ведавший неуверенности в жизни, ничего не стоит как писатель. «Это правда, – ответил мне он. – Когда мы в своих книгах повествуем о пережитом, нам не хватает силы и выразительности, потому что то, о чем мы пишем, мы уже сотню раз рассказывали до этого». Потом мы заговорили о женской литературе и о том, что в странах, где свирепствовали салоны и исповеди, в ней нет никакой тайны.

Не следует, сказал не помню кто, лишать себя «удовольствия набожности».

Кто еще смог столь тонко оправдать существование религии?

Как же хочется пересмотреть все свои увлечения, сменить идолов и пойти молиться в другое место…

Пойти в поле, лечь на землю, вдохнуть ее аромат и сказать себе: да, вот где конец наших огорчений, вот она, надежда. Зачем искать что-то еще, если хочешь раствориться в покое?

Когда мне случается чем-то заниматься, я, само собой разумеется, ни секунды не раздумываю над «смыслом» чего бы то ни было, не говоря уже о том, чтобы думать над тем, чем я занят. Это доказывает: суть заключается в действии, а не в уклонении от действия – пагубе сознания.