Горькие силлогизмы полностью

Мы жили в деревне, я ходил в школу и – важная деталь – спал в той же комнате, что и мои родители. По вечерам отец имел обыкновение читать матери. Он был священник, но читал все подряд, наверное, полагая, что я слишком мал, чтобы понимать, о чем он читает. Обычно я его не слушал и засыпал, если только не попадалась какая-нибудь захватывающая история. Однажды вечером я слушал во все уши. Это была биография Распутина, эпизод, в котором отец, умирая, призывает к себе сына и говорит ему: «Ступай в Санкт-Петербург, сделайся владыкой города, ни перед чем не отступай и никого не бойся, ибо Бог – это старая свинья».

Подобные слова, услышанные из уст отца, для которого святотатство вовсе не было пустым звуком, произвели на меня такое же впечатление, какое произвел бы пожар или землетрясение. Но я не менее хорошо, хотя с того дня прошло больше пятидесяти лет, помню, что следом за потрясением пришло чувство странного, чтобы не сказать извращенного удовольствия.

За долгие годы я довольно глубоко проник в учение пары-другой религий, но на пороге «обращения» каждый раз отступал из боязни солгать самому себе. Ни одна из них, на мой взгляд, не обладает достаточной свободой, чтобы признать, что самой глубокой и сильной потребностью человека является месть и что каждый из нас должен удовлетворять эту потребность, хотя бы в словесной форме. Попытки заглушить месть приводят к тяжелым расстройствам. Многие, если не все виды неуравновешенности проистекают из-за того, что человек слишком надолго откладывал свою месть. Надо уметь взрываться! Любое проявление кризиса выглядит более здоровым, чем стремление копить в себе ярость.

Философия в морге. «Мой племянник – неудачник, это очевидно. Если бы он преуспел в жизни, его бы не постигла такая кончина». – «Видите ли, мадам, – возразил я дородной матроне, произносившей эти слова, – и преуспевшие, и не преуспевшие в жизни – все кончают одинаково». Она немного подумала и сказала: «Вы правы». И то, что эта тетка согласилась со мной, неожиданно взволновало меня едва ли не так же сильно, как смерть моего друга.

Психи… Мне кажется, что необыкновенные вещи, происходящие с ними, лучше всего приоткрывают завесу тьмы над будущим. Только они позволяют хоть краешком глаза заглянуть в него и расшифровать его знаки. Отвернуться от них означает навсегда лишить себя возможности описать грядущие дни.

– Какая жалость, – говорили вы, – что N. ничего не создал.

– Это не важно. Главное, что он существует. Если бы он пек книги одну за другой и имел несчастье «самореализоваться», мы не смогли бы в течение целого часа говорить о нем. Быть кем-то – преимущество более редкое, чем создавать что-либо. Делать легко. Гораздо труднее пренебрегать своими талантами и отказываться от их использования.

На улице идут съемки фильма. Одну и ту же сцену повторяют бессчетное число раз. Один из зрителей-прохожих, судя по всему провинциал, никак не может прийти в себя: «Чтобы после этого я когда-нибудь пошел в кино?»

Точно такую же реакцию способно вызвать что угодно, стоит случайно заглянуть за подкладку внешней видимости и подсмотреть его тайные пружины. И тем не менее в каком-то почти чудесном помрачении ума гинекологи влюбляются в своих клиенток, могильщики заводят детей, неизлечимые больные строят грандиозные планы, а скептики сочиняют книги…

Сын раввина Т. сетовал, что, несмотря на период страшных репрессий, не появилось ни одной оригинальной молитвы, которую могло бы принять все сообщество и которую можно было бы читать в синагогах. Я уверил его, что он напрасно удручается и переживает, – великие бедствия никогда ничего не приносят литературе или религии. Плодотворны только половинчатые несчастья, поскольку они обладают способностью быть и служить отправным пунктом. Слишком совершенный ад почти так же бесплоден, как рай.

Мне было 20 лет. Жизнь казалась мне невыносимой. Однажды я рухнул на диван и простонал: «Я так больше не могу».

Мать, и без того потерявшая голову из-за моих бессонниц, сказала, что только что заказала в церкви службу во имя моего «успокоения». «Не одну службу, а тридцать тысяч служб!» — хотелось крикнуть мне ей, потому что именно столько месс просил в завещании отслужить по себе Карл V. Правда, он имел в виду гораздо более долгое успокоение.

Мы не виделись четверть века и вот снова встретились. Он совершенно не изменился. Жизнь нисколько не потрепала его, он выглядел даже более свежим, чем раньше. Казалось, за эти годы он только помолодел.