Невозможно представить себе деградировавшее животное, недоживотное.
Если б можно было родиться до появления на свет человека!
Как бы я ни старался, мне никак не удается проникнуться презрением к тем векам, на протяжении которых люди только и делали, что оттачивали определение Бога.
Самый эффективный способ избавиться от подавленности, обоснованной или необъяснимой, – это взять словарь, предпочтительно на едва знакомом языке, а потом искать и искать в нем слова, особенно тщательно следя, чтобы все они принадлежали к разряду тех, что навсегда вышли из употребления.
Пока существуешь вне чего-то ужасного, описать его не стоит никакого труда, но попробуй попасть внутрь его – ни одного слова больше не найдешь.
Не бывает крайней степени несчастья.
Любое неутешное горе проходит, но основа, породившая его, остается, и нет силы, способной справиться с ней. Эта основа неуязвима и неизменна. Она – наш рок.
В ярости и горе следует помнить, что природа, как сказал Боссюэ[23], вовсе не намерена слишком долго давать нам пользоваться «той малой долей материи, что она нам предоставила».
«Малая доля материи…» Если всерьез задуматься над этим, испытываешь такое спокойствие… Такое спокойствие, какого лучше бы никогда не ведать.
Парадокс неуместен ни на похоронах, ни на свадьбе, ни при праздновании рождения. Мрачные, а также гротескные события требуют общего места, а печальные и болезненные не могут обходиться без клише.
Каким бы трезвомыслящим человеком ты ни был, жить совсем без надежды невозможно. Вопреки себе самому ты продолжаешь надеяться хоть на что-то, и одна эта неосознанная надежда искупает все прочие, обманувшие тебя и отвергнутые тобою.
Чем сильнее давит груз лет, тем чаще человек рассуждает о своей кончине как о чем-то далеком, почти невероятном. Он настолько привык жить, что становится недосягаем для смерти.
Слепец, настоящий слепец стоял с протянутой рукой. Во всей его позе, в его заученных жестах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Он как будто сообщил мне свою слепоту.
Мы никому не прощаем откровенности, кроме детей и сумасшедших. Все прочие, кому хватает смелости им подражать, рано или поздно раскаются в этом.
Чтобы быть «счастливым», необходимо постоянно держать в голове образ несчастий, которых удалось избежать. Для памяти это один из способов искупить свою вину, ведь обычно она хранит воспоминания о плохом и саботирует счастливые мгновения, причем весьма успешно.
После бессонной ночи прохожие кажутся автоматами. Не верится, что они могут дышать, ходить… Каждый из них двигается, словно заведенная машина, – никакой непосредственности, одни механические улыбки и жестикуляция, как у призраков. Если ты сам призрак, разве увидишь живого человека в других?
Бесплодие – и такое богатство ощущений! Вечная поэзия без слов.
Чистая усталость, усталость без причины – либо дар, либо бич. Благодаря ей я снова становлюсь собой, сознаю свое «я». Стоит ей исчезнуть, я превращусь в неодушевленный предмет.
Все, что есть живого в фольклоре, идет со времен, предшествовавших христианству. То же самое можно сказать обо всем, что есть живого в каждом из нас.
Тот, кто боится прослыть смешным, никогда не совершит ничего выдающегося – ни хорошего, ни дурного. Все его таланты останутся втуне, и, будь он даже гений, он никогда не выйдет за рамки посредственности.
«В разгар самой интенсивной работы остановитесь на минутку, чтобы «заглянуть» себе в душу». Ясно, что этот совет не нужен тому, кто и так день и ночь напролет «глядит» себе в душу. Таким людям вовсе не нужно прерывать свои труды по той простой причине, что они никогда ничего не делают.
Долговечным бывает только то, что начато в одиночестве, лицом к лицу с Богом, неважно, веруешь в него или нет.
Страсть к музыке само по себе уже есть
Не бывает медитации без склонности без конца возвращаться к одному и тому же.
Пока человек слепо следовал за Богом, он двигался вперед очень медленно, так медленно, что сам не замечал, что движется. С той поры как он перестал быть чьей-либо тенью, он спешит и отчаивается, готовый отдать все на свете, лишь бы вернуться к прежнему ритму.
Рождаясь, мы теряем ровно столько же, сколько теряем, умирая. Мы теряем все.
Я никого не убивал, я сделал кое-что получше – убил Возможное. В точности, как Макбет, больше всего на свете я нуждаюсь в молитве, и в точности, как он, не могу сказать: «Аминь».
Раздавать зуботычины в пустоту, нападать на всех подряд, никого не задевая, и метать отравленные стрелы, яд которых ранит только тебя самого!
