На моих нарядных чёрных джинсах, тех самых, которые подчёркивают талию и делают попу круглой, зияет непривлекательная дыра, через которую выглядывает коленка со стёсанной кожей. Тот самый финальный штрих, которого так не хватало моему образу на этом пафосном празднике.
Вот сейчас мне очень хочется развернуться и пойти прочь. Через полгорода. Домой. Неважно, сколько часов придётся идти и сколько раз придётся упасть на этих чёртовых каблуках. Просто вернуться в зону комфорта, залезть под одеяло, притвориться, что я в домике, и выбить на подкорке татуировку, что я никогда, никогда не праздную Новый год. Не стоило и начинать.
Но вот только… сколько можно убегать?
Может, пора перешагнуть через преграды и сделать-таки то, зачем я сегодня нарушила своё правило?
Может, когда-нибудь будет пора разобраться и с тем,
— Спасибо, что помогли подняться, — говорю охраннику, подхватываю пакет с печеньем и тороплюсь внутрь кофейни.
На ходу снимаю пальто, забрасываю на вешалки, даже не обратив внимания, повисло ли оно или соскользнуло на пол, обхожу бар, ныряю в служебные помещения, аккуратно открываю дверь подсобки. Помню, что сейчас это спальня Наташки, и сразу же замечаю комочек под одеялом на диване, а настольная лампа отвёрнута в противоположный угол и неплохо выполняет функцию ночника. Плотно закрываю за собой дверь и крадусь к шкафу, достаю из аптечки вату и перекись, со звонким стуком роняю на пол крышку от пузырька и беззвучно матерюсь одними губами, когда комочек на диване шевелится и из-под одеяла высовывается покрытая чёрными кудряшками голова Наташки.
— Я не сплю, — уведомляет она.
— А притворяешься неплохо, — хвалю я.
Она пожимает плечами, вылезает из-под одеяла полностью и садится по-турецки, внимательно наблюдая, как я обрабатываю коленку, потом хватаю из подставки на столе Надежды канцелярские ножницы, усаживаюсь на пол рядом с диваном и разрезаю края дырки на джинсах.
— Что ты делаешь? — интересуется Наташка.
— Превращаю трагедию в произведение искусства, — отвечаю, и она хмыкает.
А потом засовывает руку под одеяло, достаёт оттуда конфету, шуршит фантиком и закидывает сладость за щёку.
— А ты что делаешь? — теперь уже интересуюсь я.
— Ем Петин новогодний подарок, — просто признаётся Наташка и вытаскивает из-под одеяла расписную жестяную коробочку, наполненную конфетами и пустыми обёртками.
— С чего ты взяла, что это Петин?
Наташка на секунду закатывает глаза, будто взрослые — ну такие тупые. А потом поясняет:
— Мама дарит сладкие новогодние подарки только мне и Пете. Мой — дома, в третьем ящике маминого комода. Ночью они с папой положат его под ёлку, а завтра утром будут рассказывать мне сказки про Деда Мороза. Значит, этот — Петин. А ещё в нём конфеты с кокосовым ликёром, мне такие не кладут.
— Потрясающая дедукция, — одобрительно качаю головой я.
— Недавно открыла для себя вселенную Шерлока Холмса, — разводит руками Наташка.
— А можно мне тогда конфеты с кокосовым ликёром? Тебе же надо избавиться от улик, верно?
Подумав с секунду, Наташка кивает и выкладывает на краешке дивана шеренгу из четырёх конфет в белой глянцевой обёртке. Разворачиваю одну и отправляю в рот. Наташка аналогично поступает с шоколадным батончиком, а потом всем телом заваливается на подушку, закидывает ноги на спинку дивана, ставит жестянку на живот и важно говорит:
— Ася, я хочу обсудить с тобой кое-что.
— Ну давай, — улыбаюсь я, безжалостно разрезая и вторую штанину на коленке — для симметрии. Для вида, что так и было задумано, да.
— Помнишь, я назвала Тома Сойера подлецом, потому что он бросил свою невесту Эми Лоуренс, когда встретил Бекки Тэтчер? Я передумала. Он не подлец. Просто так бывает. Люди расстаются. Влюбляются в других людей.
Ножницы замирают в руке, и я смотрю на Наташку, медленно закручивающуюся крендельком на подушке.
— Да, — подтверждаю. — Так бывает.
Мы молчим какое-то время, а потом съедаем ещё по одной конфете, и я разделываюсь с разрезом.
— Но Бекки всё равно дура, — сообщает Наташка. — Том предложил ей дружить, а она — ах, у тебя уже была подружка, как ты мог?! И началось: хочу — не хочу, уходи — вернись, напакостю, поною, порыдаю! Истеричка какая-то!
Что-то это мне напоминает. Нет, я не пакостила и не рыдала, но вот метания «хочу — не хочу» очень знакомы. И чести совсем не делают. Почему только десятилетней девчонке это очевидно, а я два месяца ломалась? Дура.
— Считаешь, у них с Томом ничего не получится? — спрашиваю так осторожно, будто от ответа зависит моя судьба.
— Я ещё не дочитала, — признаётся Наташка. — Но надеюсь, Бекки возьмёт себя в руки и согласится уже помириться с Томом. Он же старается.
Он правда старался. Чинил заевшую молнию на пуховике, дарил кактус, приносил чай, угощал ирисками, защищал от ярости бывшего бойфренда, помогал разобраться с письмами из налоговой, согревал теплом своей толстовки. Не задавал вопросов, когда я не хотела отвечать. Задал лишь один, самый важный, а я за два месяца так и не могла взять себя в руки.
Дура. Дура. Дура.
