И я снова мотаю головой. Всё, что я с собой взяла, — это телефон и немного налички во внутреннем кармане пальто на всякий случай.
— Телефон! — вспоминаю я. — Он у Наташки. В подсобке.
Пётр кивает, набрасывает на плечи своё пальто, снова берёт меня за руку и ведёт за собой в сторону служебных помещений. А я, годами презрительно фыркающая в сторону гуляющих, взявшись за руки, парочек — мол, ну что это за показательная нежность на публике, — млею внутри и мечтаю до конца своих дней ходить так и только так, чтобы мои неказистые пальчики в его большой ладони.
Пётр бесшумно заходит в подсобку, а я остаюсь в дверях, стараясь не издавать лишних звуков, когда он осторожно вынимает наушники и вытаскивает из цепких пальчиков спящей племянницы телефон.
— Чем ты её накачала? — спрашивает, вернувшись в коридор и аккуратно прикрыв за собой дверь.
— Магией, которая обычно помогает мне от бессонницы, — улыбаюсь, убирая телефон в карман.
— А моя толстовка?
— Она помогла, когда ты уехал в Питер и магия не справилась, — признаюсь я и кричу внутри от счастья, что как это, оказывается, хорошо, когда просто говоришь правду.
— Ась, — хрипло выдыхает Пётр, делает шаг и обхватывает моё лицо ладонями.
И по позвоночнику проходится разряд.
И подушечки пальцев на его левой руке по-прежнему чуть грубее, чем на правой.
И губы так близко.
И внизу живота вот-вот снова завяжутся давно забытые морские узлы…
Но тут дверь в служебные помещения распахивается, впуская поток громкой музыки и заставляя меня подпрыгнуть на месте.
_____
Дверь в служебные помещения распахивается, впуская поток громкой музыки, и я вздрагиваю и инстинктивно отпрыгиваю назад, словно боюсь быть пойманной на месте преступления. Пётр опускает руки, хмурится, пытается считать с моего лица все эмоции и вызвавшие их причины, но я уже во все глаза смотрю на возникшего перед нами Михаила, стараясь понять, что он успел увидеть и как увиденное расценил.
— Уходите? — спокойно спрашивает он.
— Да, — повернувшись к нему, отвечает Пётр так просто, будто нет ничего особенного в том, что мужчина и женщина вместе покидают вечеринку почти в два часа ночи.
В этом и правда ничего нет, все взрослые люди, но только я с чего-то нервничаю, цепляя пальцами чокер на шее, зачем-то пытаюсь его покрутить. Вдруг то, что снова зародилось между нами с Петром, пока недостаточно окрепло, чтобы с кем-то им делиться? Вдруг оно не сможет выстоять чужих глаз, слов и мнений? Но не я ли только что… решила бороться до конца?
Поэтому делаю шаг к Петру, встаю за его плечом и кладу ладонь между его лопаток. Я рядом. Я не боюсь. А он выпрямляется, слегка отклоняется назад — так, чтобы крепче упереться спиной в мою руку.
— А Натаха там как, не заходили? — кивает в сторону подсобки Михаил.
— Спит сном младенца.
— Ну наконец-то! Всё крутилась и вертелась, то ей громко, то холодно, то сладкого хочется. Я уже собирался везти её к Майе.
— Аська её усыпила, — усмехается Пётр. — Согрела и заткнула уши записью с какой-то магической тарабарщиной. А со сладким Наташка сама разобралась.
И он вдруг достаёт из кармана пальто конфету с кокосовым ликёром — мою четвёртую, несъеденную — и протягивает мне:
— Передай своему пылесосу.
А я беру её и никак, совершенно никак не могу сдержать улыбку.
Потому что такие вот они, наши новогодние традиции — глупые, несуразные, но до последнего шелестящего фантика наши.
— Спасибо тебе, добрая фея, — практически кланяется мне Михаил. — Полцарства за тарабарщину!
— Я пришлю Наде ссылку, — обещаю я, бережно убирая конфету в карман.
— Договорились. Кстати! — Он внимательно вглядывается в наши лица, будто желает окончательно убедиться, что мы точно уходим вместе, а потом машет перед собой телефоном. — Вам такси нужно? Центр всё ещё перекрыт, еле дождался одного ловкача, который сообразил добраться сюда дворами.
— Спасибо, не откажемся, — соглашается Пётр, а потом, когда Михаил передаёт контакты, возвращается в зал, и мы снова остаёмся одни, оборачивается ко мне и спрашивает — серьёзно и даже взволнованно: — Это вот что такое было? Ты меня стесняешься, что ли? Или опять продумываешь, как от меня сбежать?
— Нет, Петь, нет! — спешу уверить его. — Просто… Просто мне показалось… Будет неловко, если Надя узнает, что…
— Надя уже давно всё знает. С того дня, как я увидел тебя в окне «Пенки», всю такую невозможно красивую в окружении этих твоих цветов.
— Знает? — ахаю я, распахивая глаза. — Ты ей рассказал? Всё рассказал? Это я невозможно красивая?
