На одну долгую минуту — или на растянувшуюся вечностью секунду, или на сжавшийся в мгновение час — мне кажется, что я умираю, и страх сковывает всё тело. Я вижу, как шевелятся её губы, но не слышу слов, потому что сердце колотится так громко, что звуки меркнут. А ещё оно горит, горит красным пламенем и жжётся, рвётся наружу, и я тяну дрожащую руку к груди, сцепляю онемевшие пальцы на пересохшем горле и смотрю, как она уходит, сквозь мутное марево смотрю, как она разбивает каблуками напольную плитку, хлопает дверью, заставляет стекло пойти трещинами и осыпаться острыми осколками. Так нереально, но так громко, это так невыносимо громко, что я хочу бежать, хочу и не могу, ставшие ватными ноги не слушаются, не двигаются, они связаны, скованы и парализованы, как в том знакомом каждому ночном кошмаре. И я лечу, я парю в невесомости, я падаю в ад, я изрезаю кожу о колкое стекло, я сгораю изнутри, мне так жарко, так нестерпимо жарко, мокро, липко, будто я уже варюсь в дьявольском котле, погружаюсь всё глубже и глубже, а в ушах появляется монотонный гул. И издалека с большим трудом через него прорывается глухой голос, знакомый мне голос, любимый мной голос.
— Ась, дыши!
Мои раскалённые щёки сжимают чьи-то холодные пальцы, не мои пальцы, я всё ещё не чувствую свои пальцы, и я так не хочу умирать, пожалуйста, я не хочу умирать.
— Посмотри на меня, малыш.
Глаза, сквозь красную, горячую, мерклую пелену я вижу глаза, чёрные глаза, его чёрные глаза. Сквозь раскатистый, зычный, густой грохот собственного сердца я слышу его голос, всё ещё глухой голос, но любимый голос, мне очень страшно, и я не хочу умирать.
— Умница. А теперь сделай вдох. Давай. Я с тобой.
Ледяной воздух по сухим губам, чудовищная боль в груди, сердцу тесно, сердце упирается в рёбра и мечется, пойманной в клетку птицей мечется, а я вижу только чёрные глаза, я чувствую холодные пальцы, я слышу знакомый голос, и кружится голова, так сильно кружится голова, так хочется упасть, но я не падаю, я больше не падаю, потому что он меня держит, он очень крепко меня держит. И я медленно, вздох за вздохом, возвращаюсь в реальность.
Вожу пальцами по бурому кирпичу, тщательно прощупывая все выщербинки и выемки и ожидая, когда к онемевшим подушечкам вернётся чувствительность. Он стоит рядом, заслоняет меня от взглядов редких прохожих, защищает от злого мороза и что-то говорит, что-то рассказывает про собаку, про кота, про творчество битников, время от времени напоминает, что нужно дышать, и просит подсказать ему, как называется тот цветок с длинными листьями в смешной горошек, но я не помню. А в узкий переулок, куда выходит задняя дверь кофейни, пробираются тонкие сумерки короткого зимнего дня.
Разворачиваюсь, прижимаюсь спиной к стене, и он поправляет накинутый на мои плечи пуховик, находит ладони и засовывает их в рукава своего свитера — так, что я могу обхватить пальцами его запястья, нащупать его пульс и заставить сердце биться вровень.
Сегодня я не умерла.
Просто случайно и, как это обычно бывает, внезапно вспомнила, что я сложная, неправильная, ненормальная и неполноценная.
— В школе меня называли Настей, — тихо произношу я, ощущая, как слова рассекают горло.
— Тебе не нравилось? — спрашивает он.
— Я не знаю.
Задняя дверь «Пенки» с натужным скрипом приотворяется, и в щель просачивается Рита, внимательно меня осматривает, бросает быстрый вопросительный взгляд на Петра и неуверенно шепчет:
— Всё нормально? Принести чего-нибудь — воды, чая?
Я отрицательно мотаю головой, слабо улыбаюсь, и она ещё какое-то время пытливо нас изучает, а потом кивает и скрывается в кофейне. Я снова концентрируюсь на пульсе Петра, пытаюсь контролировать дыхание, шевелю пальцами, прощупывая выступающие на его предплечьях вены, и понимаю, что я их чувствую. Выщербины на кирпиче не чувствовала, а его вены чувствую.
— Ещё называли зубрилой, заучкой и занудой, — продолжаю я, бесцельно бродя взглядом по его груди, пристально разглядывая ровные строчки на его куртке, пересчитывая зубчики на молнии и ничего из этого не замечая. — Я не обижалась, мне было всё равно. Да, я много училась, я очень много и старательно училась, потому что…
Перевожу дыхание, нахожу глазами крошечный волосок, прилипший к свитеру Петра, фокусируюсь на нём.
— На школьном выпускном я напилась водки из горла и бросила свою золотую медаль в реку. Они стояли рядом, мои одноклассники, смеялись, подначивали, говорили, что мне слабо. Но мне тоже было… всё равно. Просто на секунду показалось, что я свободна. Что могу, наконец, уйти… От них… От всех…
Сглатываю, вновь наполняю лёгкие морозным воздухом до рези, крепче сжимаю запястья Петра, позволяю его часам впиться в мою тонкую кожу, оцарапать её.
— Каталина… Катя, Катя Лаврентьева была одной из них. Из тех, которые стояли там, на дощатой пристани за рестораном, кричали, что-то кричали…
— Ничего удивительного, что ты её не узнала, — аккуратно произносит Пётр. — Там столько очевидного тюнинга, что наверняка десять лет назад она выглядела совсем по-другому.
Я поднимаю на него глаза.
Он не понимает.
