Никита упирается ладонями в деревянные перила террасы, подтягивается на руках и зарывается носом в мой затылок. Я сижу на лавке спиной к нему, но повожу плечами и запрокидываю голову, подставляя ему губы. Эдакий поцелуй в стиле «Человека-паука» по-деревенски: немножко неловкий, но очень сладкий.
Такой же сладкий, как и те десять месяцев, что мы с Никитой вместе.
Мы проводим эти майские выходные за городом в шумной компании его друзей. Большой дом Никитиных родителей и вся прилегающая к нему территория были отданы в наше полное распоряжение при одном условии: сначала посадить картошку. Чем мы сразу же и занялись по приезде, а теперь обосновались в саду, собрав стол с закусками, морем выпивки, ароматными шашлыками и прочей «Чумачечей весной». И отчаянно веселились, пусть и накрапывал мелкий, почти летний дождик.
Только я после первой бутылки пива внезапно сформулировала выводы к четвёртой главе своего диплома, буквально увидела их, как Моисей на горе Синай, и сбежала на террасу, чтобы нетерпеливым размашистым почерком записать их на обороте картонки из-под хлопьев овсянки «Экстра».
— И вовсе я не булочка, — ворчу я, и Никита ловко перепрыгивает через перила и садится рядом со мной.
— Очень даже булочка, — усмехается он, пробегая пальцами по моему бедру и утыкаясь лицом мне в шею. — Кругленькая и аппетитненькая.
— Но я же не толстая, — возражаю я.
— Я никогда не говорил, что ты толстая, не выдумывай. — Никита хватает меня за талию и затаскивает к себе на колени, по-хозяйски ощупывая руками все выпуклости на теле. — Ты сочненькая.
Мне не нравится сидеть у него на коленях. Никогда не нравилось. Именно в таком положении я кажусь себе особенно громоздкой на фоне него — невысокого, некрупного, жилистого. Именно в таком положении я напрягаю все мышцы и стараюсь упереться ногами в пол, переложив на них часть своего веса. Чтобы не быть булочкой.
— Мне не нравится, — упрямлюсь я. — Может, подберёшь другое прозвище?
— Ммм… Пончик? — шепчет он куда-то мне в шею.
Я вскакиваю, упираю кулаки в бёдра и смотрю грозно. Он смеётся и тут же примирительно тянет меня обратно к себе.
— И как ты хочешь, чтобы я тебя называл?
— Ну, я не жду какой-то экзотики, тонких аллюзий, интересных аллегорий…
— Чего?
Вздыхаю.
— Не знаю, Никит. Но не мог бы ты называть меня как-то более нейтрально, что ли? Попроще. Хотя бы… Ну, хотя бы малыш.
— Ну какой ты малыш, Ась? — уже громче смеётся Никита, скользит ладонями по моим ягодицам, упирается подбородком в живот.
