В другой день она бы, может, и не отвлекла от сжирающей меня изнутри пустоты, но сегодня катаклизмы продолжают сыпаться один за другим как из рога изобилия, заставляя забыть обо всех личных проблемах.
Выясняется, что у нашей поэтессы Марьяны Тумановой есть райдер, который мы не получили. Возможно, потому что она отправила его нам голубиной почтой, она вполне эксцентрична для такого. Окольными путями раздобыв-таки нужный список, мы сначала переглядываемся, а потом я бегу в элитный супермаркет за бутылочкой комбучи с лавандой, к Соньке в офис — за баночкой органического гречишного мёда с пасеки Пчёлкиных и в магазин индийских благовоний — за пало санто.
К моему возвращению Наташка огорошивает Надежду новостью, что родительское собрание перенесли на сегодня, и сначала Надя пытается уговорить дочь притвориться сиротой, но потом сдаётся и уезжает, умоляя меня встретить поэтессу и проследить, чтобы мероприятие хотя бы началось без эксцессов.
Где-то тут у Риты рвутся колготки, у Майи Давидовны пригорает киш со шпинатом — главная звезда меню на сегодняшний вечер, а мне приходит заказ с сайта на гигантский алоэ с пометкой «Срочно!!1», но я, к счастью, упрашиваю покупателя перенести доставку на завтра. И только встретив нашу госпожу поэтессу, ублажив её чашечкой кофе с замысловатыми специями, усадив её на высокий резной стул и помахав зажжённой деревяшкой, мы все тихонько выдыхаем, потому что всё наконец-то успокаивается.
А у меня появляется минутка, чтобы умыться холодной водой и вспомнить, от каких мыслей я старательно отвлекалась работой. Особенно бесстыже об этом напоминает сам Пётр, которого я застаю в подсобке. Я-то думала, что он давно ушёл из «Пенки», а я не заметила этого в суматохе, но нет, сидит за столом, бросает на меня быстрый взгляд, когда я захожу, и снова погружается в разложенные перед ним документы. По-прежнему растрёпанный, глаза всё ещё блестят, но бледность сменилась нездоровым румянцем. А ещё губы, его красивые полные губы выглядят пересохшими и потрескавшимися. Беру из сумки зарядку для телефона, за которой и зашла в подсобку, и собираюсь выйти, но всё-таки останавливаюсь, морщусь своей собственной неспособности остаться сейчас в стороне, а потом подхожу к Петру и прикладываю тыльную сторону ладони к его лбу.
Он дёргается, но не отодвигается, упорно продолжает всматриваться в свои бумажки.
— У тебя жар, — докладываю я, отнимая руку.
— Всё со мной в порядке, — отзывается он, не поднимая глаз.
Тру ладонью другой руки то место, которое только что коснулось его горячей кожи, пытаясь понять, имею ли я право вмешиваться сейчас в его дела. И вообще — стоять рядом.
— Езжал бы ты домой, — всё-таки не выдерживаю я.
— У меня ещё есть работа.
— Но ты явно заболеваешь.
— Я же сказал, всё со мной в порядке.
Показательно шумно вздыхаю, прямым ходом направляюсь за барную стойку и завариваю чашку крепкого имбирного чая с мёдом и лимоном. Меня эта смесь здорово бодрит при первых признаках простуды, как она подействует на Петра — не знаю, но приношу ему чай и ставлю на краешек стола.
— Не стоило утруждаться, — лишь говорит он.
— Как маленький, ей-богу, — сквозь зубы ворчу я и, выходя из подсобки, слышу недовольный хриплый рык в спину.
Творческий вечер вместо запланированных полутора часов затягивается на два с лишним, стихи сменяются историями, истории — вопросами от гостей. Я фотографирую, выкладываю сториз, в какой-то момент цепляюсь за интересную мысль и набираю в телефоне заметку как основу для будущего поста. Погружаюсь в чувственную меланхолию, перескакиваю к своим собственным элегиям и замираю, уставившись в одну точку, пока меня не вырывает из оцепенения шёпот подкравшейся Риты.
— Ась! У нас там Петруша рипнулся.
Непонимающе хмурюсь, рассматривая её хитрое личико со смелыми синими стрелками и крупными точками, нарисованными на нижних веках.
— Что ты такое несёшь?
— Макиато на третий столик, — отзывается она, гибкой кошкой просачивается мимо, ставит бокал с искусно ровными кофейными слоями перед гостьей «Пенки», а потом возвращается и припадает к моему второму уху. — Но он правда, кажись, помер. Иди, потыкай в него палочкой. — А получив в ответ ещё более хмурый взгляд, она разводит руками: — Ну что? Ты же приятельница.
Поджимаю губы и иду в подсобку, и Рита семенит следом, сверкая слишком голыми для середины декабря коленками.
Пётр, выражаясь высокопарным Риткиным языком, не рипнулся и не помер, конечно. Просто спит, упершись лбом в разбросанные по столу руки. Дышит ртом, тяжело и прерывисто. Чашка имбирного чая пуста, даже две дольки лимона сгрызены до кожуры.
И что мне теперь с этим счастьем делать?
— Рит, ты давай дуй за стойку, а я тут разберусь, — говорю.
