— Я принёс тебе еды, — говорит, поднимая пакеты выше. — Фигня эта твоя новогодняя голодовка. Тут всякое домашнее праздничное, а ещё мандарины и даже мой сладкий подарок, от сердца отрываю.
Несмело улыбается, но я усердно сохраняю непроницаемое выражение лица, и он снова становится серьёзным и будто даже нервничает.
— И ещё ёлок принёс, — помахивает ветками. — Я их не покупал и не ломал, честно. Ехал мимо бывшего ёлочного базара, а они там валяются на снегу. Остановился и подобрал несколько — всё, как ты любишь.
По-прежнему молчу, выжигая взглядом дыру на его переносице, и он пару секунд неловко топчется на месте, а потом громко и с досадой выдыхает:
— Так и знал, что выйдет пиздец крипово! Да, надо было позвонить, но я, идиота кусок, не взял твой номер. Я не вламывался в подъезд, клянусь, зашёл с соседями. Не хотел тебя напугать. Да, надо было предупредить! Знал бы я только, как! Камешки до твоих окон не долетают.
И тут я понимаю, что я ему… я ему тоже понравилась.
Чуть больше, чем обычно нравится женщина, с которой ты проводишь одну ночь. Больше настолько, что ты возвращаешься к ней на следующей день с гостинцами и цветами — ну ладно, с ёлками, потому что она немного с придурью. Больше настолько, что ты, весь такой из себя красавчик, стоишь перед её дверью и явно волнуешься, наполняешь спёртый воздух лестничной клетки сладким древесным ароматом и нервозностью.
Славный такой.
Я всё ещё молчу, но теперь старательно сдерживаю улыбку, а он с лёгкостью считывает изменения на моём лице. Засовывает ветки под мышку и протягивает мне руку.
— Пётр. Кусок идиота.
— Ася, — пожимаю его ладонь.
— Это было очень позорно? — смущённо кривится он.
— Ага. Но пока мне всё нравится.
Быстрый обмен красноречивыми взглядами, и я открываю дверь полностью.
— Ты что-то там говорил про сладкий подарок, поэтому так и быть, заходи.
Он улыбается с явным облегчением, вручает мне еловый веник и проходит в квартиру. Включаю свет, делаю пару шагов вглубь и откровенно любуюсь им, пока он ставит пакеты на пол, разувается, снимает куртку и броском отправляет её на руль велосипеда. А потом громко смеюсь: на нём прекрасный в своём уродстве новогодний свитер с оленем Рудольфом, вместо носа — помпон, кругом вышитые снежинки.
— Ну! — с театральной гордостью он указывает на себя руками. — Племяха подарила. Я не стал снимать, прям чувствовал, что ты заценишь.
— Идеально уродливый! — веселюсь я.
— Ты тоже, смотрю, принарядилась.
Я опускаю взгляд и захожусь в новом приступе смеха.
Моя традиционная зимняя пижама была со мной так давно, что я уже перестала обращать внимание, что с ней что-то не так. Кигуруми, объёмный комбинезон с капюшоном и молнией от подбородка до самого низа. Произведение искусства наркоманской китайской промышленности: невозможно понять, кто это — мышь, енот или сурикат. Но пижама настолько нежная, плюшевая и удобная, что расстаться с ней не было сил. Единственный минус — это ночные походы в туалет: разобраться с молнией спросонья было моим личным воплощением ада.
— А там у тебя что? — Пётр кивает в сторону открытой двери в ванную, через которую отлично просматриваются последствия недавнего светопреставления.
— Машинка наконец-то сломалась окончательно.
Он деловито отодвигает меня и, сверкнув пятками в ярких полосатых носках, идёт в самый эпицентр побоища, чтобы осмотреть моего противника.
— Не включается?
— Неа.
— Отвёртка есть?
Киваю, иду на кухню, где хранится мой ящик с инструментами, заодно кладу еловые ветки на стол привыкать к комнатной температуре после мороза и быстро возвращаюсь. А потом ненадолго выпадаю из реальности, потому что термины «шток», «крыльчатка» и «насос» меня совершенно не интересуют, зато очень приятно наблюдать, как двигаются его длинные пальцы с острыми костяшками, как падает на лоб непослушная прядь волос, как напрягаются широкие плечи, как он хмурится, как задумчиво чешет щетину, как…
— …что сейчас, — он смотрит на часы, а я моргаю и наконец-то возвращаюсь в действительность, — я вряд ли смогу его где-то купить. Ты проживёшь без стирки эту ночь?
Не представляю, о чём он говорит, но если все мастера по ремонту выглядели бы вот так, я бы точно каждый день у себя что-нибудь ломала.
— Двенадцать двадцать пять, — докладываю я.
— Отлично. И это?..
— Код от моего домофона.
Да, знаю: мы буквально едва познакомились, а я уже даю ему ключи от своей неприступной башни. Как глупо, учитывая, что ещё недавно я хотела, чтобы он просто ушёл. Или не хотела. Или… не знаю, но сейчас он стоит так близко, что единственное, чего хочется, — это прикоснуться к нему, а не решать сложные логические задачи. Вот он улыбается уголком губ, и этого достаточно, чтобы среди тёмной щетины я могла увидеть ямочку.
— Данные сохранены, — говорит мягко. — Есть хочешь?
— Умираю от голода, — признаюсь я, и живот согласно урчит.
— Так и думал. Пойдём.
Берёт меня за руку и ведёт на кухню, по пути подхватывая пакеты. Сам включает подсветку на вытяжке, а я усаживаюсь на стул, поджав под себя ногу, и наблюдаю, как он раскладывает на столе мандарины и конфеты.
