— Ну, сестра. Свирепые, однако, у тебя забавы. Похищенья малолеток, драки. А на каникулах чем ты душу отводишь? Дома поджигаешь?
Рита разом замолкает, лишь обескураженно пискнув:
— Кто? Я?
— Не ты, — успокаиваю её. — Квентин Компсон.
Потому что я мигом узнаю затопленного запахом жимолости героя Фолкнера, и Пётр многозначительно улыбается мне в ответ, но никто, совершенно никто не понимает, что сейчас произошло.
Также нет ничего особенно в том, что когда я заканчиваю с праздничным декором «Пенки», всё-таки сделав ставку на разноцветные пуансеттии и не прогадав, и валюсь от усталости на диван в пустой подсобке, Пётр приносит мне чашку зелёного чая, ставит рядом, а потом достаёт из кармана упаковку ирисок «Меллер» с белым шоколадом. Моих любимых — тех самых, за которыми он бегал по ночам, а я, разморённая эросом, ела их вприкуску с чипсами. И я протягиваю руку и хватаюсь за пуговицу на рукаве его пальто, вынуждая задержаться. И просто несколько секунд постоять молча рядом, пока не отпущу.
Ведь нет ничего особенного в том, что однажды Рита намекает, что у меня, кажется, появился тайный поклонник, и указывает на пробковую доску рядом с яркой дверью в туалет для посетителей. Мы обычно крепим туда расписания мероприятий в «Пенке», а гости кофейни — записки с отзывами, рисунки, инстакс-снимки и объявления разного толка от «сниму комнату» до «продам мопед». А сейчас там вдруг появляется фотография, на которой я. Сижу на глубоком подоконнике «Пенки», поджав под себя ноги и зарывшись в подушки, и что-то печатаю в своём потрёпанном айфоне, закусив губу. Волосы растрепались, и в ломаной паутинке внезапно рыжеватых прядей вокруг лица запуталось низкое зимнее солнце из окна. И на этой фотографии я вдруг самой себе кажусь… красивой. И почему-то у меня совсем не возникает вопросов, кто её сюда прикрепил.
— Эй! — окликаю я Петьку, пронёсшегося мимо меня из подсобки к выходу, и он оборачивается в дверях, говорит, что очень спешит на встречу, а потом подмигивает мне.
И в том, что я снова зову его Петькой, пусть только в своих задушевных внутренних диалогах, тоже нет ничего особенного.
Как и в том, что однажды я пытаюсь сфотографировать для инстаграма простую эмалированную кружку чёрного кофе в татуированных руках Ярослава, а Рита всячески мне мешает, подсовывая в кадр жухлые декабрьские кленовые листья якобы для атмосферы. Сам Ярик в это время заводит беседу с облокотившимся на барную стойку Петькой, и от банального «талой водой не напьёшься» их разговор уходит в обсуждение опыта походов и мирных спусков на байдарках, а потом и экстремального рафтинга и альпинизма. Слушаю вполуха, без конца отвлекаясь на Риту, но улавливаю, как Петька жалуется, что от вступления в «Клуб семи вершин»[11] его отделяют лишь непокорённые массив Винсон в Антарктиде и Эверест в Гималаях. И если восхождение на первый требует только бюджет маленькой африканской страны, то на второй — бюджет нескольких стран и двухмесячный отпуск, который он пока себе ну никак позволить не может. Я злобно зыркаю на мельтешащую в кадре Ритку, теряя нить разговора, и не сразу понимаю, что последний вопрос он задаёт мне:
— Ась, ты же была на Килиманджаро?
— Была, — буркаю я. — Первого января.
А потом осознаю, что…
И поднимаю на него глаза.
И натыкаюсь на глубокий, окутывающий взгляд, от которого нет никаких сил оторваться. Как нет и сил прикусить язык и не сказать:
— Пятого — на Эльбрусе. Шестого — на Аконкагуа. А чуть раньше, четвёртого, — на Денали, и небо там зеркальное.
И в эту секунду нити, когда-то нас опутывающие, а потом разорвавшиеся и снова собранные из тысячи обрывков, аккуратно соединённых мной маленькими узелками, — эти нити крепнут, превращаются в толстые канаты, которые вот-вот, кажется, опять завяжутся в замысловатые морские узлы.
— А так можно? — спрашивает Рита, суя свой любопытный нос в экран фотокамеры. — Эти горки где-то рядом?
— Всем спасибо, все свободны, — вырываюсь из оцепенения я. — Пойду обрабатывать фотографии.
Марширую к своему столику, резким движением запихиваю карту памяти в слот на ноутбуке и нетерпеливо вожу пальцем по тачпаду, будто это как-то ускорит процесс. А потом набираюсь смелости и снова смотрю на Петра. Он не сдвинулся с места, так и стоит, привалившись к стойке и глядя мне в глаза. Глубже глаз. Прямо туда, где я храню все воспоминания о лучших новогодних каникулах в моей жизни. И улыбается — едва заметно, но так, что на правой щеке появляется ямочка. Моя ямочка.
И нет ничего особенного в том, что той же ночью я ласкаю себя, представляя именно его руки, его запах, жар его дыхания и тяжесть его тела, а не фантазируя о каких-нибудь страстных гэнг-бэнгах с альфа-самцами, драконами, ректорами или что там ещё предпочитают девушки.
Нет в этом всём ничего особенного.
Мне даже кажется, что я полностью контролирую ситуацию.
А потом всё идёт по пизде наперекосяк.
