Тяжело вздыхаю, поджимаю губы и на секунду прикрываю глаза. Совсем не хотелось верить, что в современном цивилизованном обществе, где на каждом углу кричат о толерантности, такой ужас по-прежнему происходит. Но у меня ещё остались вопросы.
— А что означает надпись на твоей татуировке?
Пётр машинально кладёт ладонь на внутреннюю сторону плеча и снова смотрит на меня.
— Да это вообще глупость, излишний пафос и юношеский максимализм в худшем его проявлении, — отмахивается он, но я настойчиво требую ответа взглядом, и он сдаётся. — Там написано «Гам зе яавор». Знаешь притчу о царе Соломоне и кольце? На котором снаружи была надпись «Всё проходит», а внутри…
— «И это пройдёт», — заканчиваю я.
Пётр кивает.
— Так на мне и написано.
Если было бы можно физически ощутить чужую боль, я бы сейчас упала на пол и сгорела фениксом дотла. Но я лишь снова глубоко вздыхаю, медленно и шумно.
— Ты общаешься с родителями? — спрашиваю.
— Созваниваюсь с отцом. Иногда.
— А мать?
— У неё всё хорошо. Думает, что у неё нет детей, как она всегда и хотела.
— Мне… мне очень жаль.
— Не грусти, малыш, — улыбается Пётр, упираясь локтями в стол. — Не таким уж оленем я и вырос.
— Ты вырос замечательным, — улыбаюсь я в ответ.
Мне хочется ещё раз прокрутить все его откровения в голове, поразмышлять над ними, по-настоящему всем сердцем погрустить, а потом записать Петьку в длинный список людей с изломанным детством. Мне уже начинает казаться, что таких, до сих пор нуждающихся в крепких тёплых объятиях, большинство. Но я не успеваю, потому что Пётр тихо и очень осторожно спрашивает:
— Ась, расскажешь про своих родителей?
И я… Я дёргаюсь, натягиваюсь всем телом и замираю. Сжимаю челюсти и опускаю глаза. Молчу несколько секунд, потом нескладно ударяю ногтями по столешнице и делаю пару шагов назад. Окидываю кухню взглядом, останавливаю его на раковине и опрометью к ней несусь, максимально беспечно интересуясь:
— Ну как, починил кран?
— Я его не… — начинает Пётр, но я уже хватаюсь за вентиль, резво его поворачиваю, и мне в лицо летят брызги холодной воды.
Вздрагиваю, разве что не визжу, вскидываю руки и осоловело смотрю на Петра, который подскакивает к раковине и быстро перекрывает воду.
— Я его починил, — поясняет он, глядя, как с моих волос падают на пол капли. — Но неправильно. И стало ещё хуже. Но прежде чем переделать, я решил прерваться на пожрать. Ну и потом…
— Вот ты рукожоп! — в сердцах восклицаю я и начинаю громко смеяться.
— Я же собирался переделать! — защищается он, тоже посмеиваясь, и протягивает мне рулон бумажных полотенец.
И пока я вытираю волосы, лицо и рубашку, добавляет ласково:
— А ты глупыш. Могла бы просто сказать, что не хочешь об этом говорить, а не бросаться в фонтан, как вэдэвэшник.
Киваю, просто согласно киваю, а Пётр протягивает руку, чтобы убрать прилипшую к лицу прядь волос. Касается кончиком пальца моей щеки. И тут меня бьёт током.
А когда я поднимаю на него глаза, понимаю, что его тоже ударило.
И между нами сейчас, чёрт подери, не по-детски искрит, будь неладна Сонька с её дурацкими клише!
Потому что с того момента, как мы вновь встретились в «Пенке», как строили стены, рушили их, пытались приятельствовать и притворялись, что не делаем ничего особенного, мы ни разу не прикасались друг к другу. Ни специально, ни случайно, вообще никак. А сейчас кончиком пальца по щеке — и я буквально слышу, как хрустит в воздухе разряд.
Его зрачки расширяются, занимают почти всю радужку, делая глаза антрацитово-чёрными, бездонными, чарующими, манящими. Снова протягивает руку, медленно заводит ту самую мокрую прядь за ухо, задевает кончиками пальцев мочку, скользит вниз и оставляет ладонь на моей шее. И мы так и стоим, не шевелясь, не разрывая взгляда, не решаясь разогнать морок.
Пока я не понимаю, что вот это, происходящее прямо сейчас на маленькой кухне маленькой кофейни в центре маленького города, — особенное. И уже никак нельзя прикрываться самообманом.
— Ты… — на выдохе говорю я и перехожу на шёпот, — обещал меня не трогать…
— Обещал, — соглашается он.
— И не сдержал обещание…
— Хороший юрист найдёт тринадцать лазеек в десяти заповедях. Мне убрать руку?
Но вместо ответа я накрываю его ладонь своей.
— Ну вот, — улыбается Пётр. — Дело прекращено по примирению сторон.
И он делает шаг ко мне, оказываясь совсем близко. Так, что я уже совсем отчётливо чувствую древесный запах его кожи. Так, что падаю в бесконечную глубину его глаз. Так, что кожа на моей шее горит, кипит и пузырится от прикосновения его руки. И я физически ощущаю, как мечется в груди моё сердце.
Я бы продала душу дьяволу, чтобы это мгновение длилось вечно. Ни секунды не раздумывая, провела бы острым клинком по ладони и окропила кровью любой договор.
Я бы не сдвинулась с места, если бы мир за пределами этой кухни прямо сейчас кончился. Разорвался бы на осколки атомной бомбой, стремительно растворяя в небытии всё, что когда-то было мне дорого, а свой последний вздох мне было бы суждено сделать именно здесь.
