Я сижу прямо на полу в подсобке «Пенки» и старательно плету конусы из сетки-манье. Мастер-класс по созданию ёлок из суккулентов, который я вызвалась провести и на который уже записалось целых четырнадцать человек, должен вот-вот состояться, и сегодня я вдруг распереживалась, что не успею всё подготовить в срок, поэтому осталась в кофейне после закрытия, чтобы всласть поорудовать плоскогубцами, соединяя проволоку идеально ровными швами.
Мне уже приходилось задерживаться в «Пенке» почти до ночи, и я тщательно зазубрила процедуру ухода: погасить везде свет, включить сигнализацию, выйти через заднюю дверь, захлопнуть её на магнитный замок и дождаться окончания звукового сигнала. Именно так я и сделаю, сейчас только сплету ещё парочку конусов.
Но в мою блаженную тишину вечеринки для одного маленького трудоголика вдруг врываются посторонние звуки. Понимаю, что в кофейне кто-то есть, но наша уборщица Гульназ точно уходила, я ещё не выжила из ума и помню, как прощалась с ней. Бесшумно поднимаюсь на ноги, перехватываю плоскогубцы поудобнее и напрягаюсь, но облегчённо выдыхаю, когда в дверях подсобки появляется Пётр.
— О, привет, малыш.
— Привет, крепыш. Ты меня напугал.
На нём спортивные штаны и мешковатая серая толстовка, капюшон надет на голову, красная куртка бесформенным комом зажата под мышкой. Устало облокачивается на дверной косяк, рассматривая мои сетчатые завалы вокруг.
— Прости, не хотел. Не знал, что ты ещё тут. Забор делаешь?
— К Новому году готовлюсь, — усмехаюсь я и снова усаживаюсь на пол.
— С длинными плоскогубцами? Очень празднично.
— У меня ещё и циркулярка есть, регулярно использую.
— Господи, не женщина, а мечта! — смеётся Пётр. — Может, и кран на кухне починишь?
— Сантехником, насколько помню, ты тут подрабатываешь.
— Эх, — вздыхает он. — Точно.
— А что с краном?
— Надя позвонила, сказала, что он течёт, просила заехать посмотреть. Пойду отрабатывать зарплату.
Он уходит на кухню, и я чуточку пялюсь ему вслед, но возвращаюсь к своим сетчатым конусам. И кручу их ещё минут десять, пока из недр «Пенки» не раздаётся:
— Ааась! Есть хочешь?
Живот тут же радостно урчит «Хочу», и я поддерживаю его ликование, потому что сегодня у Майи Давидовны выходной и нам с ним не выдали картонку с ужином навынос. Откладываю плоскогубцы, снимаю перчатки и иду на кухню, где Пётр расставляет на большом блестящем столе из нержавейки всякие контейнеры с едой из холодильника.
— Я всё собиралась какой-нибудь бутерброд себе соорудить, — говорю, — но меня погубила лень.
Пётр как раз пытается по запаху определить вкус содержимого очередного судочка, но отрывается от этого важного занятия и вопросительно смотрит на меня.
— Какой олень?
— С бубенцами, — отзываюсь я, с любовью поглядывая на воздушный бабагануш.
— Это я олень, что ли? — уточняет Пётр, и только тут я понимаю, что наш разговор зашёл куда-то не туда.
Замираю с пакетом мини-морковок в руке и, игнорируя позывы желудка быстро и вообще не глядя всё тут схомячить, а не напрягать мозг, всё-таки отматываю сказанное к началу.
— Ты, конечно, порой очень олень, — киваю снисходительно, — но меня погубила лень. Слышишь? Погубила. Лень.
Пётр усмехается и протягивает мне банку с оливками — теми самыми прекрасными настоящими, а не местными магазинными. Всё забываю уточнить, откуда они берутся на этой кухне, но сейчас абсолютно точно съем их все до одной.
А потом мы долго топчемся у стола, с аппетитом уничтожая запасы и заготовки Майи Давидовны, и совершенно по-приятельски обмениваемся новостями: как прошёл день, как движется подготовка к вечеринке, какие фильмы сейчас идут в кинотеатрах, как поживает Платон.
А когда оливковых косточек скапливается достаточно, чтобы выложить ими на столешнице загадочную руническую надпись, Пётр вдруг говорит:
— Мне нравится, как ты ешь.
— Странный ты, — пожимаю плечами, набирая на брусочек свежего огурца остатки бабагануша. — Я ем руками, постоянно обляпываюсь и смешиваю несмешиваемое. Ты когда-нибудь белый шоколад с икрой пробовал?
Он отрицательно мотает головой.
— А с чёрной, говорят, ещё вкуснее. Но я на неё пока не заработала.
— Ась, я правда считаю, что ты очень красиво ешь, — сообщает Пётр, откусывая большой кусок румяной кукурузной булочки.
— Ой, да прекрати! Ты вот вообще целиком красивый, но я же тебе об этом не рассказываю. Наверняка и без меня полно таких рассказчиц, стоит только выйти на площадь, поднять руку — и сразу сотня желающих.
Он замирает и перестаёт жевать. Смотрит на меня удивлённо и спрашивает с полным ртом:
— Ышдеваешься?
— Ну а разве не так?
Он ещё пару секунд пристально меня сканирует, а потом… смущается! Тупит взгляд и принимается старательно жевать булочку. А закончив, выдаёт:
— Ну вообще, у моего кота чувство собственной важности выше, чем у меня.
Скептически угукаю в ответ.
