Она сидела на скамье на городском бульваре. В песочнице напротив играли дети, маленькая нахохленная старушка ревниво охраняла детскую коляску, все время поворачивая ее козырьком к солнцу.
Юлия Сергеевна прикрыла веки. Сильно пригревало солнце. Никуда не идти, ни о чем не думать, ничего не решать. Пусть движется само собой, без ее участия. Сидеть вот так, и чтобы грело солнце, смеялись и кричали дети.
— Юлия Сергеевна, вы? Что вы тут делаете? Дербачев стоял с непокрытой головой, в расстегнутом светлом пальто.
Косые вечерние тени падали от деревьев, песочница опустела, сухонькой нахохленной старушки с колясочкой тоже не было.
— Дышу озоном, Николай Гаврилович. Садитесь, дышите. А то вид у вас неважнецкий, далеко не победный.
Дербачев грузно опустился на скамью.
— Еще одна такая победа, Юлия Сергеевна, — и у меня не останется солдат.
— Лестно слышать от вас. Горжусь.
— Э, бросьте, Юлия Сергеевна, на моем месте вы расправились бы круче. Нельзя иначе.
Солнце зашло. В неверном предвечернем свете один за другим зажигались уличные фонари.
Все слова были сказаны, и уже ничего нельзя изменить или добавить, — они знали это и молчали, и не хотели нарушить молчание, не хотели уходить. Погасла реклама кинотеатра напротив, и густой поток людей с последнего сеанса хлынул в аллеи бульвара. Они встали и тоже пошли, не смешиваясь с толпой; люди обходили их и оборачивались.
У дома Борисовой Дербачев протянул руку:
— Я рад, что встретил вас, Юлия Сергеевна. Черт побери, занятный вы человек.
— Вы не знаете меня совсем, вы ничего не знаете. Увлекаетесь очень, — вырвалось у нее. — Вам придется узнать. Тогда не скажете так. — Она осторожно отняла руку и вошла в парадное.
Солонцова завязала Дмитрию галстук, еще раз оглядела его:
— Волнуешься?
— Немного есть, — признался он, стоя перед зеркалом и разглядывая порез на подбородке.
— Не трогай, — сказала Солонцова, — и галстук не трогай. Испортить хочешь?
Она отвела его руки и поправила сама.
— Ну иди, родной.
— Слушай, — спросил он с внезапной тревогой. — А не слишком я вырядился? Может, неприлично, не к месту?
— Глупости, Митя. Почему красиво одеться неприлично?
— Правда?
— Ну конечно, глупый. Иди.
Она легонько подтолкнула его к двери, и он задержал ее руку.
— Скажи честно, хочешь пойти?
— Что ты, Митя, — заторопилась она, запахивая на груди пестренькую вязаную кофточку. — Сколько стирки накопилось. Вася должен прийти. Я лучше дома подожду. Смотри опоздаешь.
— Ну ладно, — согласился он, хотя ему очень хотелось, чтобы она сегодня была с ним все время. Суетливость движений и виноватое выражение, мелькнувшее в ее светлых зеленых глазах, неприятно задели его.
Он шел вторым и ждал недолго. Зачитали анкету, рекомендации Селиванова, Дротова Платона Николаевича, Дербачева. Дмитрий встал и забыл, с чего собирался начать рассказывать о себе. На него внимательно и выжидающе смотрели. Платон Николаевич Дротов одобряюще кивнул:
— Давай, давай, не мнись.
Селиванов сказал что-то Владиславу Казимировичу Малюгину, тот понимающе улыбнулся и пожал узкими женственными плечами, и они снова зашептались. Дмитрий начал говорить, когда он родился и где, кто его родители, и как он рос и учился, и что с ним было в войну.
— Ну, а все остальное — завод, здесь знают. Думаю, рассказывать не стоит, задерживать всех. Вот все, что могу о себе сказать.
— Вопросы у товарищей есть? — спросил Владислав Казимирович, одергивая френч и требовательно оглядывая присутствующих.
— Какие вопросы? — сказал кто-то незнакомым голосом за спиной у Дмитрия. — Свой человек, какие еще вопросы? Ясно — принять, рекомендовать собранию.
— Подождите, — поднял лицо Малюгин. — Тогда я скажу, — начал он по привычке очень тихо и значительно. — Мы принимаем товарища в партию. Мы, коммунисты (он подчеркнул слово «коммунисты»), должны высказать ему откровенно все, что думаем о нем, мы должны быть взыскательны и требовательны до конца. Достоин Поляков быть коммунистом? Да, скажу я. Мы знали его родителей, мы знаем его трудную жизнь. Последние годы Поляков много работал над собой, занимался самообразованием, шагнул далеко вперед. Стал одним из тех, которыми наш заводской коллектив гордится. Я ничего плохого не могу и не хочу сказать о Дмитрии Романовиче Полякове. Не сомневаюсь, все за него проголосуем. Мне только хочется напомнить о недавнем браке Полякова с Екатериной Солонцовой, работницей нашего завода, и спросить, как думает строить свою дальнейшую жизнь с ней молодой коммунист Поляков. Поймите меня правильно, товарищи. Я далеко не ханжа, никогда им не был. Тут дело особое, чистота морального облика коммуниста обязывает.
Дмитрий, разглядывая свои руки, почувствовал, что усилился интерес к происходящему, к самому Малюгину, к его тихому голосу. «Подойти бы, хряснуть в ухо, — беззлобно подумал он. — Потом, с ходу, — в другое. Вот была бы картина». Платон Николаевич Дротов щурился, все вдруг перестали глядеть друг на друга, усиленно делали вид, что заняты каждый своим делом.
