Дед Силантий, резавший лозняк далеко за селом, в глубоком логу, набрал очередную вязку, выкарабкался наверх, где у него стояла ручная тележка, и присел отдохнуть. Солнце стояло невысоко, вокруг, насколько глаз хватало, по обе стороны лога тянулось поле пшеницы, начинавшей желтеть. Картину слегка портил лог, глубоко врезавшийся в пшеничное поле, с редким дубняком по склонам. «Хорошо бы его засыпать. Собраться всем колхозом и засыпать», — подумал дед Силантий. Он сидел на вязках прутьев, попыхивая цигаркой, и с тревогой посматривал на небо. Пока ясно, лишь на востоке начинало мутиться небо — вот уже целый месяц оттуда шли дожди, и в иных, особо густых местах пшеница начинала ложиться. Подступала жатва, и дожди сейчас ни к чему. Оно конечно, и корзинки, которые дед Силантий плел и продавал на рынке, давали свой доход, а все-таки душа у деда Силантия земляная, хозяйская, он больше думал о полегшей пшенице, чем о своих корзинках. Да и дороги совсем размалинило от проклятых дождей, стало трудно привозить прутья на себе черт знает из какой дали, и это тоже деду Силантию не нравилось. Он посидел, расчесывая корявыми пальцами лохматую сивую бороду, стал укладывать лозняк на тележку, затем из-за кустов сразу увидел забрызганную грязью легковую машину, загородившую путь к селу, невысокого, приземистого человека, разгуливавшего по пшенице. Второй, видать шофер, сидел в машине, лущил колосья и отправлял зерна в рот.
— Эй, эй, парень, — сказал дед Силантий. — Ну-ка, дай проехать.
Шофер покосился на его косматую бороду, смачно пожевал, сплюнул, отряхнул руки и ухмыльнулся:
— Отдохни, папаша. Сейчас уедем.
— Неколи мне ждать, сверни, тебе говорю. Шофер высунулся из кабины и позвал:
— Николай Гаврилович!
Дербачев оглянулся, пошел к машине, прокладывая по пшенице новый след, и дед Силантий не вытерпел.
— Ты, гражданин хороший, ты совесть имей, — сердито сказал он подходящему Дербачеву. — За нуждой мог бы и поближе, а то в самую середину забрался, совести у тебя нету. Што зазря топчешь?
— Здравствуй, папаша, — посмеиваясь, поздоровался Дербачев. — Хороша пшеничка, а? Не сердись, я ведь посмотреть.
— Смотреть можно и с краю, — резонно заметил дед Силантий, разглядывая незнакомого головастого человека и не зная, разозлиться еще раз и выговорить ему по-настоящему или промолчать.
— Чье поле? — спросил Дербачев, делая вид, что не замечает его неудовольствия, и дед Силантий почесал под бородой и степенно ответил:
— Нашенское. То есть «Зеленой Поляны» поле.
— Хороша!
— Ничего. Давно таких урожаев не было. Не припомнится. — Дед Силантий опять оглядел Дербачева и, решив, что он заслуживает, доверительно сообщил — Председатель у нас толковый. Свой, не привезенный, башка-мужик. На этом поле третий год травка должна была рость: клеверок, с десятины — десять пудов, а на трудодень — шиш с маком. Так он, председатель наш, — бац! — и пшеничкой. Триста пятьдесят десятин затурил сверх планов! Видал, што? Теперь с трудоднем будем, председатель у нас башка! А еще, кроме…
Дед Силантий осекся, поморгал, внимательно поглядел на Дербачева. Старый дурак, обругал он себя, стрекочет, как баба, с первым прохожим, а черт поймет, что он за человек? Дойдет до начальства — все с соломой заберут, ишь, скажут, обрадовались, понасеяли.
Дербачев ждал, и дед Силантий ясно это видел. Его подозрения усилились. Он совсем обозлился и делал вид, что поправляет, перетягивает веревку на тележке.
— Так что у вас кроме? — спросил Дербачев с явным нетерпением.
— Много будешь знать — скоро состаришься, — отрезал дед Силантий и, поднатужившись, сдвинул тележку с места, намереваясь объехать автомашину стороной.
Дядя Гриша в кабине усмехнулся, дал газ, проехал метров десять и опять оказался впереди.
Дед Силантий, побагровев от злости, поглядел на Дербачева.
— Это твой?
— Мой.
— Ты скажи ему, пусть не балует.
— Он ведь не нарочно. Поедем, придется вас обгонять. Дед Силантий опять поглядел на Дербачева и засмеялся, показывая редкие гнилые зубы.
— Ишь ты, — сказал он. — Твоя правда. Ну, трогай давай. Бывай здоров, мне ехать тоже пора, дожжик скоро будет.
— А не боитесь?
— Чего это? Дожжа? Ништо, нам за привычку.
— Я не о том, — Дербачев кивнул в сторону поля. — Вдруг сгниет?
— Не сгниет, мил человек. Было б што да за што. Управимся. Для себя, не на чужого дядю. — И дед Силантий опять прикусил язык и поморгал.
— Ладно, папаша. Вы не скажете, где сейчас может быть Лобов?
— Эт-то председатель? Кто его знает, где сейчас. Он у нас в конторе редко сидит. А вы откель его знаете?
— Знаю, — отозвался Дербачев, направляясь к машине. — Будьте здоровы.
— До свиданьичка, — сказал дед Силантий, окончательно уверенный, что дал большого маху.
