– Пропустили, – хмуро объяснил Майлз. – Смотрите, с левого фланга уже пошли по минным полям. Еще час, и начнется контактный бой.
Действительно, слева, в районе Первого форта, на расстоянии километра от стены раздавались взрывы.
– Справа, у Пятого и Шестого, еще не дошли даже до рвов с нефтью, но второй раз, боюсь, не попадутся. Обойдут. Или заранее подожгут.
– Скорее всего, – вяло согласился Люк, разглядывая круживших над дальним, перепаханным вихрями лесом единичных раньяров с почти гастрономическим интересом.
– Они, конечно, продавят нас до фортов, ваша светлость, – проговорил Майлз. – Не знаю уж, сегодня, или до ночи продержимся. Но пока все идет лучше, чем я ожидал. Погибших у нас, по оперативным сведениям, около пятидесяти, под четыре сотни раненых.
Люк на слове «раненые» оглянулся – туда, где километрах в пятнадцати от фортов виднелись шпили замка Вейн. Марину должны были уже увезти.
– Главное, со стрекозами вы нам подсобили. Их несколько десятков осталось из пяти сотен. Остальное не так страшно. Справимся пока.
– Наверняка вызовут подкрепление, – морщась, сказал Люк. – Где там остановились их ближайшие отряды?
– В Раунферте. Дня три до нас. Подойдут – придется туго.
– Значит, до этого времени надо выбить как можно больше тех, кто уже здесь. – К желанию поесть вдруг присоединилась такая сонливость и слабость, будто он махом и натощак выпил литр коньяка.
– Выбьем, ваша светлость, – пообещал Майлз, моргая белесыми ресницами. – Они нас недооценили. Продержимся. А там, дай боги, и Рудлог на помощь придет. И погоним мы их до Лаунвайта.
– Это у вас правильный оптимизм, полковник, – похвалил командира Люк и едва удержался, чтобы не зевнуть.
– Отдохните, ваша светлость, – посоветовал Майлз. – Два часа у вас точно есть. А то и четыре, если бойцы постараются.
– Да надо бы, – пробормотал Люк и облизнулся. Майлз вдруг отшатнулся и слегка побледнел. – Что? – спросил его светлость подозрительно. – Язык?
– Язык, – осторожно подтвердил командующий. – Раздвоенный. И глаза. С вертикальными зрачками. Может, – он достал отданную на хранение пачку, – покурите, ваша светлость? А то вы так смотрите, будто укусить примеряетесь.
Люк усмехнулся, взял сигарету, задымил с наслаждением. Табак немного приглушил голод. Они еще постояли в башне, наблюдая за боем и обсуждая будущие действия; договорились, что к моменту, когда Люк проснется, его будет ждать подробный доклад о том, сколько орудий повреждено и боеприпасов израсходовано, – дабы знать, что ночью добывать в первую очередь.
Голод снова проснулся, и Люк под грохот орудий шелестяще попрощался с Майлзом и поспешил за форт – ибо понятно стало, что даже десятью порциями обеда он не обойдется.
Через полчаса оголодавший змей выбросил на песок у моря молодую косатку, уже мертвую, – прямо в воде он вырвал ей часть бока и заглотил тут же, давясь от жадности и вкуса крови. На пустынном берегу он и расправился с ней, урча, рывками хватая ее, приседая на передних лапах и топорща перьевой воротник, и потом долго мыл морду и грудь на мелководье, смущенно оглядываясь на огромный череп, обглоданные переломанные ребра и позвоночник. А затем, сонный от сытости и потраченных сил, вернулся в форт, еще раз оценил ход боя – и свалился спать, даже не позвонив Марине, только прочитав сообщение от Леймина, что ее и матушку с Ритой эвакуировали и проблем нет.
Алинке снился Матвей. Он держал ее за руку и басил: «Просыпайся, малявочка. Просыпа-а-айся».
Она не видела его, но ощущала тепло ладоней и как затекло ее собственное тело, чувствовала лекарственный резкий запах – и рванулась туда, на голос Ситникова, стараясь вернуться, как учил ее этому Тротт. Не зря же она пыталась это сделать каждый день.
– Не знаю, что тебе еще рассказать, – говорил Матвей, а она стремилась к нему, одновременно отстраненно удивляясь, что он делает рядом. – Все, что обычно, наверное. Скоро будет два месяца, как ты спишь. Мне сказали, нужно говорить с тобой, это может помочь. Возможно, придется тебя и профессора эвакуировать, враги близко. У нас война, Ал…
– Позвольте, – перебил его женский голос. – Нужно закончить процедуру.
Алина почувствовала, как ей в плечо входит игла, попыталась двинуться, заговорить, закричать – и уже почти сделала вдох своим туринским телом, как ее швырнуло обратно, словно она наткнулась на упругую стенку – и принцесса проснулась, заморгала, глядя на грубые бревна стены. Скривила губы и закрыла глаза, потому что очень захотелось плакать. С одной стороны, ей жутко хотелось вернуться домой, с другой – она не представляла, как оставить здесь половинку себя.
Еще стояла ночь, и она повернулась, глядя на лежащего к ней спиной профессора – одно крыло его свисало с кровати и касалось пола, другим он прикрылся, – и передернула плечами, потому что, несмотря на духоту, ей было зябко.
