Все, кто входил или выходил из здания, были одеты в арабское платье. И ни одна из женщин не щеголяла розовыми туфельками. Теперь я жалел о том, что в пору наших встреч в Ба’да Аль-Нузле я концентрировался только на туфлях девушки, не уделяя внимания другим ее чертам. Почему я не запомнил, какого она роста? Почему не приметил особенностей ее походки, ширину плеч или свойственный ей аромат — что угодно, ведь любая такая примета помогла бы мне найти ее?
Ровно в час дня мощные динамики мечети ожили, и из них полился призыв к дневной молитве. Я не сдвинулся ни на дюйм. Даже когда прозвучал второй азан и слепой имам приступил к молитве, я всё еще стоял перед домом. Я боялся только одного: что гоняюсь за призраком, что моей девушки нет и не было вовсе, что лишь иллюзия любви поманила меня в этом бесчувственном мире и растаяла.
Звук приближающегося автомобиля заставил меня повернуть голову. Это был большой, угрожающего вида джип религиозной полиции. Я снова обратил всё свое внимание на девятиэтажку, потому что туда тоже как раз подъехала машина.
Черный джип остановился прямо передо мной, загораживая обзор. Тонированные стекла опустились, и один из мужчин в салоне что-то крикнул. Я слышал, что он сказал, но отвечать мне было некогда: я пытался рассмотреть двух женщин, которые выходили из той, второй машины. Перед тем как скрыться внутри здания, одна из них задержалась и несколько долгих секунд смотрела в мою сторону.
«Возможно ли, что это она? — лихорадочно соображал я. — Нужно ли попытаться передать ей записку?»
— Что ты здесь делаешь? — крикнул агент полиции из черного джипа.
До меня вдруг дошло, что записка, которую я сжимал в руке, явится неопровержимым доказательством моего преступления. Я смял ее, сунул в рот и стал жевать, стараясь как можно сильнее смочить бумагу слюной, чтобы растворить чернила. Потом отвернулся от джипа и выплюнул влажный комок на землю. Полные нежности слова, которые я подбирал для моей хабибати, растворились у меня во рту.
Агент выскочил из джипа и приблизился ко мне. Я сглотнул. В руках у него была дубинка. Она была сделана из тонкой гибкой древесины, чтобы не сломалась от ударов.
— Почему ты не в мечети? — рявкнул он.
Остатки записки его не интересовали. Я испытал несказанное облегчение, но дар речи ко мне так и не вернулся.
Полицейский ткнул меня дубинкой под ребра.
— Я с тобой разговариваю, — сказал он. — Почему ты не в мечети?
Я молчал.
— О, йа Аллах, прошу у тебя милосердия, — проорал он в небо. Потом уставился на меня: — Скажи мне, что может быть важнее, чем молитва, а? Это единственное, что отличает нас от животных. Если ты не молишься, то ты нечестивец.
Ничего не говоря, я перевел взгляд на подъезд девятиэтажного дома.
Полицейский ударил меня по голове.
— На колени, — пролаял он.
Я молча выполнил его приказ, но мои мысли были далеко от полицейского. Пока он осыпал ударами мою спину, я думал только о девушке, и губы мои произносили совсем не ту молитву, которой от меня добивались. Я молил небеса, чтобы моя незнакомка отодвинула занавеску на окне или подала иной знак в подтверждение того, что она там, что она существует.
Меня поволокли в джип. Через несколько минут езды машина остановилась перед большой мечетью, и полицейский, который избивал меня, затолкал меня внутрь, прошипев:
— Намаз уже начался. Иди и молись, животное.
Я покатился по толстому ковру, покрытому узорами. Молящиеся стояли ровными рядами лицом к Мекке. Когда они все одновременно упали на колени, я поднялся и выбежал из мечети через другой выход.
Летом в Джидде дождь идет редко, но в тот вечер улицы превратились в реки. Я распахнул окно и впустил в комнату теплый влажный воздух. Мне хотелось кричать, заглушая ритмичный шум капель, барабанящих по крышам и дорогам.
К часу ночи я всё еще не спал. И дело было не только в болезненных синяках у меня на спине. Я не мог перестать думать о девушке. Я сел на кровати и написал новое послание. Слова из первого письма были еще свежи в моей памяти, как будто я не только смочил их слюной, жуя, но и впитал в себя. Закончив, я оделся и посреди ночи выскочил из дома.
Я бежал по пустой улице под проливным дождем. Оказавшись на тротуаре перед ее домом, я выпрямился и в полный голос прочитал ей свое послание, по памяти. Дождь заглушал мой голос, но это было неважно.
Хабибати, можешь ли ты вырваться из объятий сна и услышать меня? Можешь ли выйти на балкон, покрыв себя ночной тьмой, и внять моим словам?
О, принцесса из принцесс, можешь ли ты взлететь с порывом ветра и приблизиться ко мне? Найдешь ли осенний листок, чтобы он отнес тебя далеко, туда, где мы сможем встретиться? Можешь ли ты принять душ не дома, а под этим дождем?
О, принцесса луны, хотел бы я стать певцом-цыганом, чтобы обойти всю землю и собрать для тебя самые красивые стихи и песни.
Иногда я представляю себя калекой, сидящим у твоих ног. Я смотрю на твое лицо, смотрю, как твои губы произносят мое имя, как твои ресницы вздрагивают при звуке моих слов, как вздымается твоя грудь, наполняясь моей любовью.
