Она замотала головой.
— Вот и я тоже нет, — сказал я.
Мы смотрели друг другу в глаза, молча и не двигаясь, только пальцы наши сплетались и расплетались в непрерывном танце любви.
Потом Фьора неожиданно произнесла:
— Мы преодолели столько трудностей, чтобы уничтожить преграды, разделяющие нас, чтобы быть вместе, а всё равно нам еще многое нужно сделать.
— Прости меня за то, что случилось в тот раз, — сказал я, — в нашу первую встречу у тебя.
— И ты меня прости, — эхом откликнулась она. — Честно говоря, я думала, что будет проще. Думала, что желание победит страхи.
— Может, ты считаешь, что еще рано? — спросил я. — Может, нам следует подождать…
— Дорогой мой, я так долго мечтала о тебе! И я так боюсь, что завтра для нас с тобой никогда не настанет. Так разве не стоит нам жить сегодняшним днем?
— Но… — Я умолк, смущенный тем, что хотел спросить.
— Ты хочешь мне что-то сказать? Пожалуйста, хабиби, откройся мне.
Я всё еще колебался.
— Хабиби!
Я взял ее руку, сжал тонкие пальцы.
— Ладно, — решился я наконец и рассказал о том, что слышал от Омара — про то, как в Саудовской Аравии юноши и девушки занимаются любовью.
Фьора весело рассмеялась.
— Почему ты смеешься? — спросила я ее.
— Потому что это смешно. Похоже, твой друг Омар считает себя большим знатоком молодежи. Хабиби, может, некоторые девушки и делают так, как сказал Омар, потому что они всего лишь хотят поразвлечься с любовниками перед тем, как отцы их выдадут замуж по договоренности. Но ведь я по-настоящему люблю тебя. — Она помолчала, словно неуверенная в том, что хотела сказать. И продолжила: — Хабиби, я хочу, чтобы мы занимались любовью как мужчина с женщиной.
Покусывая палец, она ждала моего ответа, но я на время потерял дар речи. Фьора склонила голову и взяла меня за руку.
— Фьора, я так… Мне страшно за тебя. Если с нами что-то случится… Только представь, что будет с тобой, если отец все-таки заставит тебя выйти замуж и твой муж узнает, что он у тебя не первый мужчина!
— Ты — единственный мужчина, которому отданы все мои мечты и желания. Сейчас я с тем человеком, с которым хочу быть, и поэтому хочу разделить с тобой всё, чем обладаю. Мое тело принадлежит мне, а не моему отцу. Только я могу выбирать, с кем буду спать, и я выбрала тебя.
Мне пришлось сдавить руками свою грудь, чтобы умерить биение сердца. Но вот и второй азан — начинается служба. Мы посмотрели на окно, словно там стоял имам собственной персоной, и приготовились к неизбежному: его злобному голосу, который вот-вот ворвется в комнату через стены и задернутые шторы.
Вытянув руку, я стал ласкать лицо Фьоры. Слепой имам начал проповедь. Мы оба молчали, уйдя в свои мысли. Слышен был только голос имама. В этот день он говорил о джихаде.
— О Аллах, — воскликнула наконец Фьора. Впервые я видел ее такой разгневанной. — Опять он говорит о непорочных девушках! Когда же он перестанет использовать нас, женщин, в качестве предлога для войны?
Я хотел сказать ей, что проповеди имама лучше всего не слушать, а постараться отвлечься, думать о чем-то хорошем, но побоялся, что мои слова тоже прозвучат как поучения.
Фьора поднялась со стула, подошла и положила руки мне на бедра. Ее ожерелье тихонько позванивало прямо перед моими глазами. Очертания ее грудей под черной рубашкой завораживали меня.
Она поцеловала меня в щеку и выпрямилась. Потом медленно разделась и стала не спеша, одну за другой, гасить свечи, начиная с тех, что стояли дальше всего от кровати. Львицей в клетке ходила Фьора по комнате, а я следовал за ней с горящей свечой в руке, освещая ей путь.
Когда она потянулась к последней свече у изголовья кровати, я остановил ее.
— Нет, — сказал я. — Богиня никогда не должна прятаться под покровом, даже если это покров тьмы.
Мы встречались каждый день после занятий Фьоры в колледже и даже в выходные. Рано утром она выполняла свои домашние обязанности и школьные задания, так что все вечера могла проводить со мной. Счастье обладания друг другом захватило нас, и мы перестали думать о том, что будет, если мы совершим малейшую ошибку. Лишь иногда я проверял, хорошо ли закрыта дверь к нам в комнату. Я боялся, как бы не пропустить появление ее отца, — ведь, ослепленные любовью, мы могли не услышать его шагов. Но Фьора успокаивала меня, говоря, что отец не заходит на женскую половину, когда знает, что в доме есть гостьи.
И ее отец так ничего и не заподозрил. Порой мы сталкивались с ним на лестничной площадке, и он лишь склонял голову, пропуская нас. Мать Фьоры тоже не заглядывала в комнату дочери. Когда я спросил об этом Фьору, она просто повторила то, что говорила раньше на пляже: «Именно потому, что ей самой не довелось испытать любви, она понимает ценность этого чувства».
