И – дружный смех, плеск воды. Не поддаются печали закаленные в боях хлопцы.
Змеей ползла ночная колонна по Сивашу. Сверху дождь, снизу вода. Но зато не слышно их и не видно…
Обеспокоенный Паука доложил Фрунзе:
– Товарищ командующий, махновцы сумели почти без потерь выйти в Северную Таврию.
Михаил Васильевич – весь энергия и натиск. Кончились раздумья. Приказ есть приказ, и он обязан его исполнить.
– Почему пропустили? Как?
– Наши крымские части отказываются воевать с крестьянами. Разведка доносит, многие влились в их ряды. Местные и провели их через Сиваш.
Фрунзе склонился к карте:
– Вот здесь, под Тимашевкой, мы им устроим засаду. Сейчас в Северной Таврии суровая зима. Гололед. Они быстро выдохнутся. Другого пути у них нет. Пусть пройдут эти двести сорок верст без корма, на неподкованных лошадях, без еды и питья, без отдыха. А когда уже будут думать, что все позади, что уже совсем рядом их столица Гуляйполе, они потеряют бдительность. Тут-то мы и бросим на них свежие буденновские полки, которые не были в Крыму. Перебросьте Буденному всю полевую артиллерию. Пошлите в войска агитаторов. Тезис: махновцы – кулаки, бандиты, тайные пособники Врангеля…
Жители Токмака вслушивались в орудийную канонаду, смотрели на дымные сполохи за горизонтом. Старики, когда-то уже понюхавшие пороха, – самый осведомленный народ.
– Врангеля побылы… З Махной замырылысь… з кым же зараз воюють?
– Може, Антанта высадылась?
– Яка Антанта?
– Ну ции… румыны та японци. Чи хто там?
– Откудова тут визьмуться японци?
– А може, знов кайзер?
– Якый кайзер? Його скынулы.
– А ты бачив, як скыдалы?
– Матир Божа, нема вже людей воювать. Хто хлиб посие?
– А китайци! Бачив, скилькы у бильшовыкив китайцив? И посиють, и пожнуть… и зъидять. Трудящий народ!
– Ты мени разобъясны, чим сиять? Зерно все выгреблы. А у кого, мо, шо й осталось, до сева не дотерпыть. Зъисть. Або ж з голоду помре.
Разговоры. Домыслы. Смех, слезы …А в десяти верстах гибли, попав в засаду, их земляки, возвращавшиеся из Крыма к батьке.
На окраине Старого Керменчика, у слияния многих степных рек, Махно, Черныш, Аршинов и Сашко Кляйн, оставшийся с сотней добрых хлопцев для охраны штаба, выглядывали своих. Должны были бы уже вернуться. Махно опирался на палку, как пастух на посох, в ожидании заблудившегося стада.
Прискакал Юрко. На щеках его грязные потеки от слез.
– Едуть, едуть хлопци!
– А плакал чего? – спросил Махно.
– Витер холодный, батько. Зима!
Показались всадники. Десятка полтора. Три тачанки, одной правил Фома Кожин. Вдали маячили конные и несколько возов.
Кожин остановил тачанку возле Нестора, тяжело слез на землю, приложил руку к шапке:
– Батько! Крымский корпус возвернулся после победы… мать ее…
– А где ж армия? – спросил Нестор.
– Армию, батько, большевики побили. Загнали, как волка, в угол и палкой забили. Вот мы – все, что осталось. Может, еще кто придет. Но немногие… Это уже не война была, батько. Бойня!
– А это кого привели? – спросил у хлопцев Махно, указывая на мироновского командира эскадрона.
– Федор Федоров! – подтянулся новичок. – Комэск армии Миронова, пристал до нас с двумя эскадронами.
– Толковый хлопец, боевой, наш, – заявил Щусь под одобрительный гул.
– А где ж твои эскадроны? – спросил Нестор.
– Там же, батько, де й твои, – ответил Федоров.
Махно кивнул. Он поверил Федорову: человек на смерть пошел, отверг постылую жизнь. Какая еще нужна такому бойцу характеристика?
Махно смотрел на жалкие остатки своего лучшего войска. Потом, издав какие-то хлюпающие и хрюкающие звуки, будто его душила чья-то рука, молча поковылял к хате. Скрылся за дверью.
Галина заглянула в комнату: Махно лежал на постели ничком, зарывшись лицом в подушки. Не плакал. Молчал. Жена не решилась подойти, дотронуться. Вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Хлопцы собрались у хаты. Кто распрягал лошадей, кто курил, кто жадно пил молоко. Из рук выпал глечик, разлетелся на куски.
– Тихо… – попросила Галина. – Батько хлопцев поминает.
Хлопцы понимающе закивали. Ничего не осталось у них в жизни. Ни анархической республики, ни Третьей революции, ни великой крестьянской воли. Никаких надежд. Только жажда мести и геройская погибель в неравном бою. Романтический лозунг первых лет анархии: «Свобода или смерть», казавшийся вроде песни или козацкого бунчука, стал прозаической явью. И с этим надо было жить и воевать до скорого конца.
Феня ждала Лёвку, а он все не приходил. Знала, что жив, что хлопцы видели его уже после ухода из Крыма. Она стояла на холодном ветру и вглядывалась в даль.
А Лёвка шел окольными путями, хоронясь, оберегая за пазухой знамя и самые ценные документы. Коней и бричку они с Тимофеем отдали для раненых, а сами шли пешком. Лёвка хромал: ноги стер в кровь. Сзади, слегка поотстав, плелся за Лёвкой согнувшийся в три погибели под тяжестью заплечного мешка и непрерывно кашляющий Тимофей Троян. Что у него было в мешке? Не штабные же документы он носил в Крым и обратно. В боях из всех «документов» бойцу нужны только шашка да винтовка.
Феня увидела их еще издали, помчалась навстречу. Припала к Лёвке, поддержала его, чтобы не упал.
