Однорукий Зиновий Пешков, старший брат Якова Свердлова, усыновленный когда-то Максимом Горьким и ставший майором французской разведки в России, представлял французскую военную миссию в России в период агонии армии Врангеля. Бездействие Франции он оправдывал позицией французских демократических сил, которые настроены против монархических вожделений Русской армии в Крыму. Вожделений этих не было, но поди, отмойся. Врангель понял в эти дни: признав военное превосходство большевиков, его просто бросили. Запад умеет считать и денег на ветер не бросает.
Жаль было офицеров. Лучшие из лучших полегли в Северной Таврии.
Конечно, рыцарская Европа должна была оценить их подвиг. Но где она, рыцарская? В старых книгах, в «Песне о Роланде», в историях о короле Артуре?
Одно утешало: он, Врангель, сумел собрать большой флот для эвакуации. Огромный плавучий город на сто шестьдесят тысяч мест. Подобранные им флотские начальники сделали невозможное. Если Господь, оказавшийся немилостивым и наславший морозы, не пошлет, как последнее испытание, шторм, как это часто бывает в ноябре, почти все, кто изъявил желание, смогут переселиться из Крыма в Константинополь. Для начала. А там…
Там опять-таки лишь Господу ведомо – куда и как. Денег у Врангеля не было. Золотой запас, увы, оказался в Сибири, и чехи, очевидно, поделили его с красными, заключив с ними перемирие.
Но как бы то ни было, генерал Врангель знал, что нужно держаться. Переполох сорвет эвакуацию. Чтобы не рождались панические слухи, главнокомандующий оставил в Севастополе до последнего момента семью: трех малых детей и любимую жену Ольгу, красавицу, бывшую фрейлину. Это знали, об этом говорили.
Трудно было сражаться, сознавая свою обреченность. Но иного пути не было.
Покидая Севастополь, последнее, о чем подумал Врангель: он сделал все, что мог, Россия не будет отзываться о нем дурно.
В Гуляйполе, в махновской типографии, из-под валика «бостонки» выполз первый листок газеты «За свободу». Перепачканный краской Зельцер взял газету и в сопровождении торжествующих анархистов из Культпросвета направился к соседнему дому, бывшей управе, где обосновался Махно со своим штабом.
Холодный ветер развевал лохмы Шомпера и Волина. Они походили на средневековых алхимиков, наконец-то получивших элексир долголетия.
– Нестор Иванович! Послушайте радиограмму!
– Батьку уже читали, – сказал Аршинов.
– Не так читали! – заупрямился Зельцер и начал декламировать, подчеркивая голосом особо важные в его понимании места: –
Голос Зельцера звучал так, будто это он сам лично освободил Крым.
– Оставь газету, – попросил Нестор. Он стоял на костылях, раскачиваясь. Потом стал скакать на одной ноге, как подбитая птица, не в силах успокоиться. Черныш, Аршинов и Лёвка Задов вопросительно смотрели на него.
– Шо-то, хлопцы, мне в этой радиограмме не сильно нравится! – сказал Махно. – Даже, я б сказал, сильно не нравится!.. По-моему, опять начинаются якие-то большевицкие хитрости… Почему подписал не Фрунзе, а якаясь Паука… Кто такая?
– Латыш чи эстон, – подсказал Задов. – Начштаба у Фрунзе.
– Паука… нехороша фамилия… Паутиной пахне! И шо мне ще не нравится: «помогая Красной армии… способствовали…» Мои хлопцы не помагают, а сами первымы лезуть в огонь и в воду, я знаю… Зачем брехня? Зачем отталкивают нас от нашей победы? – Он остановился, раздумывая: – Чую, они шо-то затевают. Быть беде!.. Бери, Лёвка, Трояна и езжай до наших в Крым. И побыстрее. Спасай хлопцев. Пускай поскорее тикают оттуда. А встренемся мы…
– В Гуляйполи? – спросил Лёвка.
– Не, Лёвочка! Пусть они думают, шо мы в Гуляйполе. А мы будем ждать вас в Старом Керменчике.
– Батько, мы что же, Крым так и оставим большевикам? – спросил Аршинов. – Поторговаться надо бы. Хоть часть Крыма нам под автономию.
Махно смотрел на Аршинова пустыми глазами: казалось, он видит нечто такое, что скрыто от других. Какие-то тени. Или просто сходит с ума.
– «Помогали», «способствовали»… Это не просто слова. И Паука!.. Чую беду, хлопцы! Беду!
Его успокаивали, принесли кружку воды, ожидали, что вот-вот у батьки начнется приступ. Но это было что-то иное, непонятное. Нестор раскачивался, охватив голову руками, словно от невыносимой боли.
