– Вот что пишут в газете:
Когда Аршинов закончил, возле него встал Лепетченко.
– Полк! По приказу Реввоенсовета армии имени батька Махно с сегодняшнего дня я, Лепетченко Александр Якимовыч – ваш новый командир! Выступаем на фронт! Час на сборы! – зычно скомандовал Сашко.
Нестор сидел на бревне на берегу Днепра. Деревья были уже голы, по воде плыла, кружась, желтая листва. Шуршали, подтаивая, образовавшиеся за ночь забереги.
Галина подошла к нему сзади. Некоторое время молчала, ожидая, что Нестор обратит на нее внимание. Но Махно даже не шевельнулся.
– Лёвку позови, – сказал он, не оборачиваясь. – А в штабе скажи, шо я занятый.
Пришел Лёвка. Опустился рядом с Махно, который по-прежнему глядел на воду.
– Принес? – спросил Махно.
– Догадався.
Задов достал из-под своей широченной свитки литровую бутылку самогона, два стакана, кое-какую закуску. Тут же разлил по полной. Выпили, не чокаясь, как бы поминая Глыбу. А может быть, поминая еще нечто, что осталось в прошлом, когда смысл жизни у каждого из них составляла простая, честная, рисковая игра, когда на кону стояла только собственная судьба. А тут они, считай, во главе целой державы. Не шутка. Интриги, политическая борьба, схватка за власть, которой, в сущности, у них, анархистов, и нет. Была бы власть, не допустили бы того, что творилось на съезде. Не было бы и того, что случилось после.
Нехотя стали закусывать.
– Может, кто подумает, шо мы по злобе, – сказал Махно. – А мы нашу вольность спасали!
– Та чого там! – жуя, согласился Задов.
– И шо интересно? Выходит, шо без власти не создать безвластное общество. От мы свою власть и использовали. И Аршинов… он тоже… согласился. А он разбираеться! Я про власть ще в Бутырке с ними спорил. Но тогда то была теория. А зараз – живое дело, практика.
– Переживаешь? А чи не ты, батько, офицерив и всяких там судейскых сотнямы побыв? Проявыв же власть. Чи як? Не понимаю…
Махно пожал плечами. В нем, двужильном, уже чувствовалась усталость от бесконечной войны.
– То – эксплуататоры, – сказал он. – А Глыба из наших был… из крестьян.
Выпили еще по стакану. Сидели на берегу, ощущая тепло одного из последних осенних дней. Все еще белые и плотные облака плыли над ними.
– Лёвка, а когда тебе хорошо было? В жизни? – после длительного молчания спросил Нестор.
– Не помню, – ответил Задов. – Може, никогда… Не, все ж таки було один раз!.. Голодували, помню. А в семье десять душ детей. Все, як галчата, с утра до ночи есть просят…. И тогда пишов я на завод, пацаном. Но рослый був, каталем поставили. Та я тоби когдась рассказував… Так от, помню, мастер мене за шось ударыв. Просто так, почти ни за шо. А я – його… Ну, трохы не россчитав! – Лёвка распрямился, как бы озаренный видением. – Пытаешь, когда я счастлывый був? А от як мастера вдарыв, а вин з досок вниз полетив… Знав, шо буде мени каторга, а счаслывый. Потому шо поняв: пострадаю за справедлывость!
Осень летела над ними. И тихо плескался Днепр. В верхнем течении – большевистский, в среднем – анархистский, в нижнем – белогвардейский. Чýдная река.
Домой Лёвка пришел поздно, шатаясь. Феня полила ему над тазом холодной воды – на руки, на плечи, на затылок.
– И шо за жизня у нас, Лёва? – спросила тихо. – И днем пропадаешь, и ночью. Где ж та любовь, про яку в книжках пышуть?
Он обнял ее, стараясь дышать в сторону.
– Пока – така, Фенечка. Друга, може, потом буде. И люблю я только тебе. И бачить хочу только одну тебе… Но робота страшна. Вся безопасность армии – на моей шее… хоч вона и крепка, а трудно… И голова извелась, и душа изболилась…
Он упал на нерасстеленную кровать и вмиг уснул.
Феня долго смотрела на Лёвку, вспоминала плавни: их, повстанцев, тогда мало было, кругом враги. А любовь расцветала, как первоцвет в степи. И зачем ей этот город, эта анархическая республика? Ей бы хатку где-нибудь в степи да Лёвку. И все! Рай бы вокруг себя сотворили. Четыре руки – это не так мало.
Лёвка вдруг поднял голову, пробормотал:
– Анархия беззащитна, Фенечка. Ее каждый может использовать, як глупу девку… Защищать ее надо!
И он опять закрыл глаза, ушел в свой беспокойный сон.
В Таганроге, в Ставке, Романовский докладывал Деникину:
– Махновцев оттеснили к Днепру, Антон Иванович. Но конные дивизии истощены. Вынуждены отвести правый фланг и оставить Лиски, Сумы, Курск. Угроза Харькову!
– Что же, Махно не раздавлен?
