– А шо с динамитом?
– Нашо нам динамит? Опасна вешь. Одна дурная пуля – и никого в живых!
…Вскоре над вагонами потянулись вверх пока слабенькие еще дымки.
Отряд с нагруженным обозом тронулся дальше. Примкнувшие к отряду красноармейцы в некоторой растерянности смотрели на своих товарищей, уходивших в другую сторону.
Бойкий белоголовый охранник вдруг соскочил с воза, побежал к эшелону.
– Тикае, чи шо?
– Передумав, зараза! – мрачно бросил Юрко, сидя у пулемета. – Може, срезать його, батько?
– Пусть бежит, – сказала Галина. – Молодой… Не набегался еще.
– Не успеет! Рванет!
Но охранник в самом скором времени возвратился с небольшой гармошкой в руках.
– Чуть не забыл! Касимовская! Самая голосистая, – объяснил охранник. И тут же доказал это, растягивая меха, наигрывая и напевая:
Смеялись махновцы, смеялись красноармейцы. Даже командир и комиссар, только что избежавшие смерти, заулыбались.
– Тебя звать-то как, касимовский? – спросил Махно.
– Кто Иваном зовет, кто – Ваньком, а кто и Иваном Ерофеичем.
Опять рассмеялись. Но больше всех хохотал сам Ванёк. Он по характеру, видать, был природный вольнолюбец, шутник, балагур. Такие на войне в цене!
Под ними вдруг вздрогнула земля: взорвался динамит. Испуганные лошади прибавили шагу…
За всю зиму Владислав Данилевский так и не смог отыскать Махно. Мотался со своим маленьким кавалерийским отрядом по Екатеринославщине и за ее пределами, терял людей, сам был дважды ранен, наконец, его подобрала полуразгромленная буденновцами конная бригада генерала Барбовича. После тифа, перенесенного в нетопленной санитарной теплушке, вповалку с живыми и мертвыми, пережив все ужасы развала армии, которая держалась лишь на мужестве и самопожертвовании горстки фронтовиков, в марте двадцатого Данилевский оказался в Новороссийске, центре эвакуации деникинских войск.
Городок этот, пронизанный знаменитыми ледяными ветрами бора, переживал агонию. Он был заполнен беженцами, военными, больными, ранеными, которые жили и ночевали в домах, погребах, вагонах, конторах, заводских цехах, складских помещениях, сараях, на возах, под возами и просто на улице. Все понимали, что на пароходы попадет едва ли не четвертая часть, остальные были обречены. Все вокруг стонали, ругались, плакали, умирали, стрелялись, пьянствовали, совокуплялись, умоляли, бредили, мечтали о чуде, молились и ненавидели.
Ненавидели четырех человек: большевиков Ленина и Троцкого и своих генералов Деникина и Романовского, которые довели армию до развала. По ночам шла стрельба. Грабители стреляли в ограбленных, а патрули – в грабителей или в тех, кого таковыми посчитали.
Данилевский жил в какой-то халупе, полуземлянке, вместе с полудюжиной офицеров и младших чинов. От голода и слабости часто впадал в забытье. Иногда в кошмарном сне ему являлся погубитель семьи, воплощение зла Нестор Махно, маленький, злобный карлик, кривляющийся, неуловимый, похожий на джокера из дьявольской карточной колоды. Мария и дети ушли куда-то очень далеко, в прошлое, и сотни верст, уже заполненные красными, были непреодолимой преградой. Похоже, навсегда.
Он знал, что рано или поздно застрелится. И все-таки жил, понимая, что с этим всегда успеется. Когда были силы, куда-то ходил, доставал еду, несколько раз поел у знакомых конников Барбовича. Жил с ощущением стыда и позора. За себя, за армию, за командование, за страну. Парадокс: его спасала мысль о неизбежном самоубийстве. Это как бы снимало все мучительные вопросы и оправдывало его самого, позволяло не думать даже об унижениях.
Однажды в сумерках, раздобыв какой-то жалкий паек, уместившийся в карманах шинели, он шел по старым мосткам через болотистое низовье речки Цемессы. Навстречу ему шагал как бы его двойник: такого же роста, одетый в такую же потрепанную, длинную, до пят, кавалерийскую шинель, с лицом, полузакрытым башлыком. Они сближались медленно, как дуэлянты, и у обоих правая рука была в кармане, где, конечно же, находился револьвер. Здесь, у болот, убивали и грабили особенно часто, бросая трупы в жижу, откуда их и доставать-то было некому.
Каким-то шестым чувством, столь острым у ослабленных страданиями людей, Владислав, сблизившись, вдруг узнал этого человека. Может быть, что-то подсказали линии рта и подбородка, едва заметные под башлыком.
– Николай! – неуверенно назвал незнакомца Данилевский.
– Владислав?
Оба закричали от радости. Обнялись, едва не упав с узких мостков.
…Позже они сидели в подвальчике, набитом людьми, заполненном табачным дымом до ядовитости боевого отравляющего вещества. Густо обросший волосами грек, безразличный ко всему, принес им кувшин вина.
– Я заплачу́, – перехватив беспокойный взгляд Владислава, сказал Николай. – В этом Богом забытом городке вино купить можно, продукты – нет.
