– Смотри, как щипачи работают! – любовался пахан. Шли мы медленно. – Монетку берешь, поняла? Край заточила – и вперед, сумки резать. Бритвочку еще можно… Истинные воры – артисты, куда тебе с твоей скрипкой, – пальцы берегут. Но опасная работа, дочка: поймают – будут бить! – Отец захохотал.
За то, что я согласилась на первую же синтепоновую куртку, которую померила, пахан сделал мне сюрприз и купил теплую бандану. Я всю зиму проходила, обвязав голову шарфом и в капюшоне, поэтому даже обомлела – что это за аттракцион неслыханной щедрости? Папаша, оценив мой вид, остался доволен («Совсем на бандитку стала похожа!»), и на углу Гостинки мы распрощались. До дома я шла в зимней куртке, люди в футболках смотрели с неким удивлением, а мне было все равно, потому что она была новая.
Богатство отца росло, но в нашей жизни это ничего не меняло.
Пришел к нему как-то в гости мой братец. Ему нужны были новые кроссовки, но сказать с порога он об этом постеснялся. Пахан обрадовался ему, посоветовался, куда повесить колонки для домашнего кинотеатра, напоил чаем. Уже на выходе брат, смущаясь, сказал: «Пап, эт… мне бы денег на кроссовки!» Пахан опустил глаза на его ноги: «А мама что?» – «У нее нету». Пахана затрясло, и он заорал как бешеный: «Новые кроссовки?! Новые?! А эти ты, гаденыш, как надеваешь?! Ложку возьми! Ложку!» – и принялся тыкать ложкой для обуви ему в лицо. Брат убежал.
Один раз папа высыпал в целлофановый пакетик мелочь из копилки, кинул сверху свою визитку, завязал пакет и молча отдал мне на мою просьбу «подкинуть хоть что-то». И ни разу, ни разу, ни я, ни брат не швырнули ему это в лицо. «С паршивой овцы хоть шерсти клок!» – повторяли мы любимую папкину присказку, которую на самом деле ненавидели.
В институт я поступила на вечернее отделение и снова пришла просить у отца денег. Конечно, с порога так расстраивать его было бы некультурно. Мы выпили чаю. Я изложила суть своей просьбы. Пахан крякнул и встал из-за стола.
– У всех свои проблемы! – сказал он со значением. – Пойдем, что покажу!
Мы зашли в его ванную – слева сауна, справа душевая кабина. Подошли к джакузи и уставились туда. Пахан стал включать и выключать подсветку.
– И чо? – не выдержала я.
– Чо?! – поразился моей тупости пахан. – Слепая тетеря… Все лампочки горят, а зеленая – нет! Перегорела!
– Замени, – говорю.
– Замени, – отвечает пахан. – Ты, епт, вот одна такая самая умная – пришла и совет дала: замени. Заменил бы, еб твою. Но нечем! Пришел в магазин, где джакузьку брал, принес лампочку. Говорю: дайте мне десять таких же. Эти гондоны мне отвечают: нет таких лампочек! Я говорю: как нет?! Как нет?! А где есть?! Мне говорят: новая модель, таких еще в России вообще нет. Ждите, пока появятся. Ждите! Хуле я должен ждать?! Пока они все перегорят?!
Батя здорово завелся. Я двинула к порогу, а он разглагольствовал, как он ждал, пока ебаный Совок рухнет, но в нашей стране говно никогда не кончится, никогда.
– Что с деньгами-то? – спросила я.
Пахан хотел заорать, но сдержался и ответил тихо:
– Что? Ничего. Нет денег. У матери своей возьми. Повадились лазить сюда… кровопийцы. Одно и то же: дай-дай-дай. Хуй!
Камиллу завели в камеру после отбоя, когда все делали вид, что спят. Старшая камеры сидела за столом и писала письмо дочке домой при тусклом свете ночника. Увидев изящную фигурку с матрасом и испуганными глазами, она вполголоса выматерилась и толкнула дремавшую «хоззяву» – хозяйку камеры, узбечку Ольгу. Та вскочила, тяжело вздохнула и принялась за работу – посмотрела, не вшивая ли новенькая, обыскала все ее вещи, каждую тряпку перетрясла над когда-то белой простыней.
– Зачем? – тихонько спросила Камилла.
– Бельевые вши, зачем! – ответила старшая. – Много вопросов задаешь! Какая статья?
– Не понимаю, ничего не делала! – прошептала девушка, опустив голову.
Хозяйка протянула старшей постановление об аресте. Женщины насторожили уши. Новый человек в камере – всегда событие и развлечение, на первые несколько дней точно.
– Не охуеть бы в серебре да с непривычки! – воскликнула та, проглядев текст. – Убийство группой лиц по предварительному сговору! В девятнадцать-то лет! Это сколько вас было? Четверо? А ты что делала?
– Не понимаю по-вашему! – забормотала Камилла.
– С Узбекистана ты, – продолжала старшая. – Вон, Ольга – твоя землячка! Будет переводить теперь!
Ольга сочувственно поглядела на Камиллу.
– Спать там! – рукой показала она на верхний шконарь. – Подъем в шесть. Кровать покажу завтра, как заправлять. В туалет на цыпочках, воду сливай тихо, все спят. Ложись.
Камилла постелила тощий порванный матрац на железную сетку и стала расстилать простыню. Белье было в застиранных кровавых пятнах от раздавленных клопов и менструальных протечек заключенных женщин.
Ловко запрыгнув наверх, она повернулась к своей соседке, молодой девчонке, и доверчиво взяла ее за руку.
– Страшно здесь! – пожаловалась она.
– Не, нормально! – прошептала та в ответ. – Есть камеры намного хуже. Привыкнешь.
