Дело в том, что каждое лето мы с родителями уезжали на дачу. Животных можно было заводить только там, а в город везти – нельзя. За три месяца каникул я к живым друзьям привязывалась. Расставания были и трагичными, и неизбежными. Зато каждое лето у меня были новые котята и щенята: «Маленькие, как ты любишь! А когда вырастают, как и люди – такие же противные! Орут, размножаться им надо…»
Попугайчик Кеша улетел из клетки в синее небо к щебетанию птичек. Его принесли истерзанного собакой, я боялась подойти к нему, он был похож на страшное чучело. Вылечить его не удалось. Гошу, купленного взамен, я не любила – вроде бы он тоже улетел.
Вороненка Кэрри загубила старая дура-соседка баба Поля, которая, несмотря на мои мольбы и слезы, запихивала ему в клюв дождевых червей («Я всю жизнь с птицей!»). Ночи были жаркими. Утром труп Кэрри вонял так, что мамаша побрезговала подходить к ящику и заставила нас с братом выкинуть ворону в помойку. Мы плакали, когда несли ящик к мусорке.
Белого крольчонка, которого я очень любила, мать отдала бабе Поле. Следующим летом мне сообщили, что он убежал.
Как-то родители пустили пожить на зиму квартирантку – москвичку, которая торговала бананами на рынке. Она уверяла, что животных любит и охотно приглядит за нашими. Когда же мы через год вернулись на дачу, поняли – женщина не лукавила. Во двор было не зайти – столько там было собак и котов разных пород, окрасов и размеров!
Родители отвели нас к соседке и стали разгонять орду, но животные уходить не собирались. Маленькие скулили и мявкали. Те, что покрупнее, рычали и перепрыгивали обратно через забор, а коты вновь проникали в дом через форточки. Один щен родился прямо за холодильником! Хозяйки же зверинца нигде не было.
Оказывается, кроме зверей наша квартирантка любила крепко выпить и послушать жалобные песни. Не выдержав этой вакханалии, соседи вызвали милицию.
Когда участковый пришел, женщина дверь ему не открыла, но попросила немного подождать. Вскипятив чайник, она вылила его из форточки за шиворот стражу закона. После этого приехало подкрепление. Больше квартирантку никто никогда не видел, а вот звери плодились в геометрической прогрессии и захватили дом.
Почему-то родители всех животных оставили. Мать стала варить им каши, а пахан – материл и пытался дрессировать. Кормежка осуществлялась один раз в сутки, вечером – вероятно, чтобы они ночью не съели нас. Для этого посередине двора ставилась наша старая железная детская ванночка, которую тут же окружали чавкающие морды. Это было поучительнее «Дискавери». Трупы котят, которые иногда оставались после кормежки (собаки перекусывали им горло, чуть что не так), нужно было выкидывать в речку-говнотечку («Ради вас их оставили, сами и убирайте!»). Это было грустно.
Как-то нас отправили за козьим молоком, но бабы Нади дома не оказалось, и мы вернулись чуть раньше. Каков же был наш ужас, когда мы увидели у забора большую машину, людей в масках и защитной одежде – и довольного пахана!
Большую часть котов уже погрузили в машину. «Где они, где, верните!» – рыдала я. «Шапки из них сошьют теперь!» – юморил отец. Собак же ловить живодеры отказались, потому что боялись укусов и травм. Так мы остались с мелкой бешеной рыжей шавкой Джиной, ее матерью, черной вертихвосткой Келли, и огромным псом по кличке Маньяк. Щенят мы с братом отбили, пообещав раздать людям.
Собаки не просто жили у нас во дворе, а разгуливали свободно – иначе бы они просто подохли с голоду. Маньяка как-то я встретила на базаре. Пса обнимал какой-то алкаш, более того – вливал ему в пасть водку. «Моня! А ну домой!» – кинулась я к ним. «Не тронь мою Джессику!» – ответил пьяница. Мама объяснила, что все должны быть свободны, и если нравится Маньяку бегать на рынок – пусть; а нравится синеболу имя Джессика – тоже нехай. Это был важный урок. С тех пор я не ограничиваю никого ни в чем и только наблюдаю, пока не надоест.
Следующим летом случилось чудо – нам через забор подбросили белую ангорскую котеечку, прелесть какую хорошенькую, и мне разрешили ее забрать с собой в город! Я была так невелика и глупа, что окрестила ее Снежинкой.
Мы с кошечкой много играли. Я любила ее купать и сушить феном, она шипела и царапалась, спасая свою шкуру. Еще мы часто слушали кассету Тани Булановой. Под самые любимые песни, вроде «Спи мой мальчик маленький, спи, мой сын», Снежинка отплясывала на задних лапах с моей помощью. Может, из-за Тани, может, из-за меня кошка выросла злобной и похотливой.
Снежинка обоссала все школьные тетрадки, в гимназии от меня воняло кошачьей мочой. На улице в любимую сумку, «Дольче и Габбана» с Апрашки, из-за запаха аммиака вцепилась зубами псина – я до слез перепугалась. Кошка мне быстро надоела.
Еще мне осточертела пьяная рожа отца – он стал кидаться на мамашу, та истерически кричала и замахивалась подсвечником. Мы с братом висли на папкиной футболке и рыдали: «Не тронь маму, не тронь!»
«Сученыши!» – сдавался отец и уползал храпеть.
