События последних десятилетий показывают, что так называемые отсталые народы вовсе не нуждаются в колониальном руководстве и, более того, отвергают его. Кстати, об этом же говорит и пример самой восточной Новой Гвинеи. Австралийские власти в течение длительного времени фактически отвергали все резолюции ООН о скорейшем продвижении Новой Гвинеи по пути к самоуправлению и независимости и усиленно подчеркивали, что для этого в стране якобы нет еще достаточных условий и что сами аборигены, дескать, вполне удовлетворены своим нынешним положением. Насколько все такие уверения далеки от истины, показали недавние выборы в орган местного самоуправления, проведенные в Папуа — Новой Гвинее. Они наглядно продемонстрировали стремление аборигенного населения к независимости. И можно не сомневаться в том, что народ восточной Новой Гвинеи, испытавший столько горя за годы колониального рабства, освободится в ближайшем будущем от цепей колониализма и пойдет по пути независимого развития.
Эта книга является итогом почти двухлетней полевой работы среди племен гахуку на австралийской подопечной территории Новая Гвинея. Я явился к гахуку как специалист по социальной антропологии[4], однако содержание моего труда не укладывается в рамки этой научной дисциплины. Книга эта — откровенно субъективное произведение, а не научный трактат. Любой антрополог, оказавшийся в сходном положении, то есть проведший длительное время в экзотической культурной среде, несомненно смог бы написать нечто подобное. Однако попыток такого рода, к сожалению, мало. Опыт антрополога, занимающегося полевой работой, — единственный в своем роде: ни миссионер, ни чиновник, ни торговец, ни открыватель новых земель не знают так хорошо, как он, что значит жить в чуждой для него культурной среде. Только антропологу ничего не нужно от людей, среди которых он живет, — ничего, кроме информации и понимания их образа жизни. Последнее приходит в результате определенной подготовки и предполагает тесный контакт с людьми, что является одновременно целью и исключительным достоянием антрополога.
Почему же тогда столько трудов по антропологии бескровны, очищены от всего, что делает людей живыми? Вот они, насаженные на булавки, как бабочки в стеклянном ящике, — с той разницей, однако, что мы часто не можем сказать, какого цвета эти особи; нам никогда не показывают их в движении, мы не видим их взлета или гибели, перед нами одни обобщения. Причина этого в том, что антропология ставит своей целью заниматься частным лишь ради понимания общего.
Так построены все системы знания. Но это лишь одна сторона процесса познания; другая сторона — субъективные ощущения человека. Конкретный человек (принадлежащий к конкретной среде, с тем или иным конкретным темпераментом, сформировавшийся под влиянием конкретных обстоятельств) вступает во взаимодействие с другим человеком, сложившимся в других условиях. На первый взгляд кажется, что общее между ними лишь то, что оба ходят на двух ногах. О том, что означает для них такая встреча, говорится редко и забывается ради далеко идущих целей. Однако антропологу, ведущему полевую работу, приходится сталкиваться с этим повседневно. Это основное в его опыте, но не все понимают эту истину. О своем опыте такого рода я и попытался рассказать здесь, а заодно изложить мотивы, которые привели меня в антропологию.
В 1944 году я жил на Новой Гвинее, в деревне Тофмора, что находится в долине у верховьев реки Маркхем[5]. Я служил в австралийской армии, но работал там по своей гражданской специальности — в области социальной антропологии. Во время войны подобные сочетания вовсе не были редкостью, но на Новую Гвинею я попал случайно. В конце второго года пребывания в армии я, как и многие мои друзья, которых при приближении угрозы японского вторжения переправили на север Австралии, увидел, что война отодвигается все дальше, а о нас как будто забыли. В это время мне попалось в газете сообщение, где один из моих прежних учителей упоминался в связи с исследованиями на островах Малайского архипелага, имеющими военное значение. Я написал ему и спросил, не найдется ли у него работы и для меня. Вскоре после этого меня отозвали в Мельбурн, а через месяц я уже был на Новой Гвинее, в Лаэ. Там я жил до тех пор, пока не пришло время отправиться вверх по течению Маркхема.
В Тофморе я провел около десяти месяцев. Хотя номинально я числился в администрации Австралийской Новой Гвинеи[6], за весь этот период я не видел и десяти европейцев. Моя работа состояла в том, что я собирал информацию о реакции местных жителей на войну и японскую оккупацию. Эта задача предполагала всестороннее и глубокое исследование большинства аспектов жизни людей, о которых идет речь.
