Дом отдыха паровозников стоял у южного выхода станции, в двух шагах от главного пути. Это было старинное, сложенное из серого камня двухэтажное здание, с глубоким подвалом и бойницами на чердаке. На протяжении многих лет здесь обитали жандармы, охранявшие польско-словацкую границу. Советские железнодорожники капитально перестроили казарму. Теперь дом поделён на множество комнат: кухню, столовую шевую, раздевалку, «черную» и «белую», гардеробную, глухие и тихие спальни. Здесь, в ожидании обратных маршрутов, отдыхали кочегары, помощники и машинисты, прибывающие с юга, с Закарпатской равнины и с северных предгорий Карпат. К их услугам всегда, в любое время дня и ночи, имелись горячая вода, сушилка, жаркая кухонная плита, радио, газеты, шахматы, домино, свободная кровать с чистым бельем и расторопные, домовитые дежурные, знающие всех паровозников по именам и фамилиям и умеющие приготовить для своих временных жильцов русский борщ, венгерский гуляш, курицу по-польски, сотворить румынскую яичницу с салом и тонкими ломтиками хлеба, пропитанными молоком.
Под черепичную мшистую крышу этого старого дома, исхлестанного горными ветрами, стекались все важные железнодорожные новости: из Ужгорода и Львова, Мукачева и Стрыя, Дрогобыча и Рахова. Здесь раньше всех узнавали о том, что Черная Тисса подмыла полотно железной дороги, а на Белой Тиссе открыли запруды и вниз по большой воде понеслись на равнину «дарабы» — плоты строевого леса, о том, что такой-то машинист в бурю или туман проехал контрольный столбик, а другой, потеряв управление тормозами, пролетел семафор. Здесь за длинным кухонным столом, у жаркого очага обсуждались международные события, загорались споры, рассказывались смешные истории. Здесь Сокач и многие другие паровозники, любившие шутки, получили новые смешные имена, которые через определенное время стали известны по ту сторону Карпат. Не раз каменные стены этого дома сотрясались от богатырского хохота молодых паровозников. Много хороших, старинных и новых песен было пропето в нем. В большие праздники заглядывали сюда гости с ближайших гор — краснощекие девушки в сыромятных постолах и коричневых кожушках, расшитых цветной шерстью. В снежную бурю и в проливной дождь, днем и ночью, в будни и праздники, всегда, в течение всего года и суток, бригадный дом был полон живого человеческого тепла. Словом, это был самый приветливый, самый светлый и оживленный дом в Дубне, верховинская гостиница рабочего люда.
Сокач вошел в бригадный дом с таким чувством, будто там его собирались вознаградить за все трудности поездки.
— Эй, дежурная, принимай гостей! — затрубил он, уверенный, что всякая живая душа охотно отзовется на его голос.
В большой коридор выскочила, гремя серебряным ожерельем, светловолосая женщина в полотняной, расшитой цветами рубахе, заправленной в синюю суконную юбку.
— Тише, ты, горластый! — зашептала она, размахивая веником. — Люди ведь здесь отдыхают, забыл?
— Не бойся, кума, паровозники умеют спать и под гудки своих машин. Здорово, Стефцю! Привет тебе с Закарпатской равнины: от весенней Тиссы, от белых яблонь, от зеленой травки, от гусей-лебедей перелетных.
Иванчук подхватил:
— И от всех хлопцев, кто понимает, что такое есть женская красота! — Он трижды, изгибаясь до самого пола, выложенного дубовыми плахами, поклонился дежурной хозяйке бригадного дома.
— Ладно, ладно, слыхала не раз ваши весенние и осенние приветы. Айда баниться! — Она открыла дверь раздевалки и втолкнула в нее шумного Сокача, ухмыляющегося Иванчука и молчаливого, скромно потупившегося Миколу Дозбню. К Андрею Лысаку она тоже протянула руку, но тотчас смущенно отдернула, вопросительно глядя на незнакомого человека.
— А ты?.. — спросила Стефания.
— Я тоже… машинист-практикант.
— Так чего же вы стоите? Мойтесь уж заодно.
— Да я вроде чистый с ног до головы.
— Тогда отдыхайте. А может, вам чего-нибудь надо будет сварить или сжарить?
— Спасибо, я не голодный. Чайку вот с удовольствием выпью. Где тут у вас кухня?
— А вот…
Стефания прошла мимо Лысака боком, чтобы не задеть его, распахнула дверь. В переднем левом углу кухни пылала плита, заставленная медными кастрюлями, чайниками. К самому окну придвинут длинный стол под узорчатой клеенкой. На тумбочке на белой салфетке чернел телефон. Вдоль всей правой стены тянулась широкая, в одну доску, выскобленная до восковой желтизны дубовая лавка. На ветвистых рогах, вырубленных в лесу из ветки бука, висело холщовое полотенце с кружевной бахромой и красными петухами.
«Ишь, как все тут ладно! — с завистью подумал Лысак. Он покосился на русоголовую Стефанию. — Ее, наверно, руками все прибрано. Интересно, замужняя она или нет?»
— Трудно тебе здесь работать? — спросил он, стараясь придать своему голосу ласковую, покровительственную солидность.
Хозяйка бригадного дома с удивлением посмотрела на Лысака:
— Какие же здесь трудности! Печку топить, воду греть, кухарить да полы мыть?
— А жильцы?..
Стефания не поняла вопроса. Она молчала, ждала, что добавит Лысак.
