Горничная Карнеги полностью

— Вам не за что просить прощения, мисс. В доме Карнеги все любят читать. Тут нечего стыдиться, — сказал он, по-прежнему улыбаясь. Я уловила в его голосе шотландский акцент, хотя и не такой сильный, как у миссис Карнеги. Это кто-то из ее сыновей? Возможно, тот самый, чей шутливый разговор с хозяйкой я невольно подслушала в свой первый день в доме? Тогда миссис Карнеги смеялась — единственный раз за все семь дней моей службы.

Как мне ему отвечать? Я выбрала наиболее безопасный — и наименее легкий — путь:

— Вряд ли миссис Карнеги будет довольна, если узнает, что я читаю в хозяйской библиотеке, когда должна заниматься шитьем и починкой одежды, сэр. Я сама перед ней повинюсь и приму наказание, которое заслужила своим проступком.

Он подошел ближе ко мне, и я поняла, что он совсем невысокий. Однако маленький рост не умалял его гордой, уверенной стати. Его улыбка сделалась мягче, брови сочувственно сдвинулись к переносице.

— Ох, мисс, зачем же сразу бросаться на меч? Я никому ничего не скажу, и вам тоже необязательно ничего говорить.

Кажется, он предлагал руку помощи. Но ведь это могла быть ловушка. Проверка, подстроенная для меня самой миссис Карнеги. Или, может, в обмен на молчание он ожидал от меня некой награды известного свойства? Даже до нашей крошечной голуэйской деревни доходили тревожные слухи о непристойных запросах, которые богатые хозяева предъявляли к служанкам.

Я не знала, как ответить.

Молчание неуютно затягивалось. Наконец он спросил:

— Вы новая горничная моей матери?

Я кивнула и выдавила еле слышно:

— Да, сэр.

— Моей матери угодить трудно, а вы, как я понял, добились практически невозможного: она довольна и счастлива. Это многого стоит. — Он опять улыбнулся. — Я кое-что слышал о вашей истории, и у меня есть основания предположить, что девушке из такой благородной семьи привычно регулярно пользоваться библиотекой. Я сохраню ваш секрет… при одном условии: вы мне расскажете, что читали.

Я попятилась, пряча «Миссис Перкинс» в складках юбки. Его голос звучал вполне доброжелательно, но насколько невинным было его предложение? В любом случае я не могла рисковать. Миссис Карнеги, возможно, простит мне мое преступление, если я сознаюсь сама, не дожидаясь, пока ей сообщит о нем кто-то другой. Особенно если этот «другой» — один из ее обожаемых сыновей.

— Мне кажется, сэр, что секреты не самый правильный образ действий.

Его улыбка погасла, брови встревоженно приподнялись.

— Я вас расстроил, мисс. Прошу меня извинить. Я всего лишь пытался вас успокоить. Позвольте мне узаконить ваш визит в библиотеку и прочесть вам вслух что-нибудь из моего любимого поэта, несравненного Роберта Бернса? Таким образом можно будет считать, что вы пришли сюда по моей просьбе, а не по собственному почину. И вам не придется ничего говорить моей матери.

Я с облегчением кивнула, хотя идея остаться в библиотеке наедине с сыном хозяйки, который читал бы мне вслух стихи, казалась странной и несколько неуместной.

Он подошел к столу, заваленному книгами в дорогих кожаных переплетах, и выбрал из них нужную. Не глядя на оглавление, открыл томик на определенной странице и объявил, что прочтет стихотворение под названием «Честная бедность». По мере чтения его шотландский акцент становился все более заметным. Стихи показались мне смутно знакомыми. Но откуда я могла их знать? Политические лозунги, а не поэзия были языком моего воспитания. Поэзией я наслаждалась в одиночку долгими пасмурными вечерами в нашем фермерском доме в предместье Туама.

На этой строфе я наконец поняла, почему стихотворение показалось мне знакомым. Давным-давно, когда я была совсем маленькой, мой отец и его политические соратники пели песню на эти стихи на своих тайных собраниях (это был своего рода гимн, призывающий на борьбу за равенство прав и возможностей — одно из ключевых убеждений фениев), и даже сейчас он иногда напевал эту мелодию. Как только я вспомнила об отце и об угрозе благополучию нашей семьи, вызванной реакцией лорда Мартина на слухи о его былой принадлежности к Ирландскому республиканскому братству, — той самой угрозе, из-за которой я оказалась в чужой стране и теперь слушала, как незнакомый мужчина читает мне вслух стихи, — на мои глаза навернулись слезы.

Мистер Карнеги закончил читать и посмотрел на меня. Я быстро смахнула слезу со щеки, надеясь, что он ничего не заметил. Но по тому, как смягчилось его лицо, сразу стало понятно: он успел разглядеть эту несчастную слезинку.