Я попыталась представить, какая атмосфера царила бы в этой церкви, если бы здесь играла органная музыка, — как в тех европейских соборах, о которых писал мистер Карнеги. Его письма содержали прекрасные описания музыки, которую ему довелось услышать в римской Сикстинской капелле, в соборах Франции и Германии, в лондонском Хрустальном дворце. В моей памяти запечатлелись слова из письма, где он рассказывал о праздновании годовщины Генделя в Хрустальном дворце: «Не знаю, как в полной мере передать свои чувства от величия музыки, когда оркестр из почти четырех тысяч музыкантов исполняет ораторию „Израиль в Египте“. Огромное сооружение — площадью около миллиона квадратных футов — из чугуна и листового стекла, построенное для Великой выставки промышленных работ всех народов, содержащее больше стекла, чем когда-либо прежде использовалось при строительстве зданий, как будто пульсировало божественным светом». Как я хотела найти свой божественный свет в этой церкви, пусть и лишенной музыки!
Я присела на скамью в задних рядах и опустила колени на твердый каменный пол. Несколько раз прочла шепотом «Отче наш» и «Аве, Мария» и только потом разрешила себе перейти к личным молитвам. Я просила у Бога защиты для мамы, папы, Сесилии и Элизы. Просила подсказки для себя — как я могла бы помочь им лучше всего. Просила дать мне сил простить папу за то, что он подверг риску всю нашу семью и отправил меня — одну из своих дочерей — на другой конец света, в незнакомый и чужой мир.
Слезы все-таки пролились, когда я задумалась о последнем письме от Элизы и о ее блаженном неведении относительно настоящих причин бедственного положения нашей семьи.
Папа говорит, что сейчас ситуация не такая отчаянная, как во время Великого голода. Тогда люди гибли сотнями, падали прямо на улицах и не вставали, и тела складывали штабелями на пустырях, потому что на кладбищах при церквях не хватало места, чтобы похоронить всех умерших. Сейчас у него и у Сесилии есть работа, и еще не было дня, чтобы мы остались без пропитания, поэтому папа упорно твердит, что у нас все не так плохо. Но, Клара, на самом деле все очень плохо. Мы уже не живем, а выживаем. Только теперь мы с Сесилией осознали, насколько прекрасно жили в деревне — даже Сесилия с нежностью вспоминает о тяжком домашнем труде, на который раньше горько жаловалась: о той же уборке в хлеву, — и насколько сильно мы все зависели от земли. Я знаю, что ненависть — тяжкий грех, но я все равно ненавижу Мартинов за их мстительность, ввергшую нас в нищету. Из-за их необоснованных притязаний мы не только лишились фермы — я еще и потеряла Дэниела. До нас дошли слухи, что он собирается жениться на дочери Маллоя, чей надел теперь составляет больше десяти акров. Когда я об этом узнала, мое сердце как будто разбилось вновь.
Деньги, которые присылаешь нам ты, — наше спасение. Поистине, сама Дева Мария надоумила папу отправить тебя в Америку! Пусть ничто не мешает тебе писать чаще — ничто, кроме работы, которая поддерживает всех нас. В эти трудные времена нет большей радости, чем получить письмо от тебя, дорогая сестра. Возможно, когда-нибудь мы накопим достаточно денег на билеты для всех и приедем к тебе. Мне так хочется снова увидеть твою сияющую улыбку!
