— Не устраивайте сцен, Регина Жарковская, — сказала Элеонора так властно, что я было подумала, что проснулась ее буйная сторона. — Жизнь продолжается, слышишь? И тебе в ней уготовано высокое место. Высокое — помни об этом.
Поднявшись, женщина пошла по коридору. Что-то мешало ей идти прямо, развернув плечи, что-то ограничивало и клонило к полу. Не в силах смотреть, я отвернулась.
Элеонора Монсиньи всегда казалась мне излишне манерной, но я считала ее сильной женщиной. Я восхищалась даже ее безумием. Оно родилось из протеста, и я все ждала, что пробудившаяся буйная стороны личности как-то сольется с ее тихой стороной. И получится на выходе сильная, стойкая женщина, которая станет для меня примером.
Как же! Элеоноре поставили управляющий имплант. Теперь ее мысли, чувства и эо под контролем. С одной стороны — а как иначе, она ведь была буйной! С другой — управляющие импланты ставят только опасным преступникам. Еще один позор в конце жизни.
Конец жизни… Как-то лечащий врач обронил, что для полного исцеления я должна сначала умереть. Только так мои энергии обновятся. Что, если он прав? Вернулись мои панические атаки, открылись эо-потоки. А ведь такую терапию прошла… Врачи могут счесть меня неизлечимой. А у меня высокий уровень эо. К чему риск, решат они, и мне тоже поставят имплант.
Я встала с диванчика и пошла к гардеробу.
Лучше уж пусть мое сердце остановится от неправильной циркуляции энергии, чем я буду жить с имплантом.
Вернувшись в особняк, я нехотя поднялась в покои владетеля. Мелок при виде меня демонстративно заполз под стол и начал ворчать. Этому зверьку я определенно не по нраву. То ли он ревнует меня к альбиносу, то ли просто не принимает чужачку на своей территории.
Такой малыш, а психика — почти как у человека.
Усмехнувшись, я зашла в небольшую комнату за гардеробной, где хранилось постельное белье, полотенца. В одном из шкафов я развесила свои вещи. Брюки, свитера, куртки, все мешковатое — ничего женственного. Разве что униформа… Я протянула руки к ней, чтобы переодеться к приезду владетеля, и рука моя задрожала крупно. Мне стало нестерпимо плохо.
Все те темные мысли, что я в последнее время отгоняю, накинулись скопом, как стая безжалостных хищников.
«Приступ», — с отвращением подумала я. Отголосок того, что случилось со мной когда-то.
Я глубоко вздохнула, надеясь отогнать черные мысли, панику, но они уже овладели мной и начали прыскать ядом в сознание. Все сплелось в клубок: жалость к себе, тревога, паника, боль, стыд. А еще я очень ясно, отчетливо я услышала голос того: «Не сопротивляйся, девочка… не сопротивляйся. Или я тебя сломаю».
И сломал!
Я схватилась за виски. Невыносимо!
Хочу забыться! Прямо сейчас! И плевать на владетеля, на все плевать!
Я уже прознала, где у владетеля бар. Покинув комнатку за гардеробной, я прошла — пролетела — к бару в гостиной, хитро запрятанному за белой панелью, достала первую попавшуюся бутылочку веронийского. Усевшись на диван, я открыла бутылку и начала пить. Поперхнулась, раскашлялась. Небрежно вытерев губы рукавом, я сделала еще несколько глотков.
Какое же горькое это сладкое вино.
— Горничная!
Мне не хотелось просыпаться — в блаженном пьяном сне было гораздо уютнее, чем в реальности. Поэтому когда меня положили на кровать и похлопали по щекам, я невнятно запротестовала. И, повернувшись к спинке дивана, прижала колени к животу.
Меня снова похлопали по щекам.
— Слышишь меня, горничная?
— Отвалите…
— Даже в подпитии ты обращаешься ко мне на «вы».
Владетель наклонился надо мной и, отведя в сторону волнистую прядь, проговорил, почти касаясь губами моего уха:
— Я очень не люблю пьющих людей. Особенно, если эти люди на меня работают. Но тебя я прощу, если ты поднимешься и скажешь четко, с расстановкой и выражением: «Простите, светлейший, я никогда больше не буду напиваться».
— Да пошли вы.
Я даже рукой махнула на мужчину. Он потянул за выставленную руку и ухватил меня под коленями. Мои глаза раскрылись.
Даже пьяной я осознавала, что у него на руках мне категорически не нравится. Я дернулась, попыталась освободиться. Его хватка стала еще крепче.
— Г рубить владетелю — непростительный проступок.
— А мне плевать! Я не боюсь вас!
— Да ну?
— Мне нечего терять, центаврианин. Поэтому и бояться нечего. Ясно?
— Нечего терять… — повторил альбинос задумчиво.
— Отпусти меня!
— Сейчас отпущу. Имей терпение, горничная.
Пытаясь освободиться, я не сразу заметила, что он подошел к окну. А когда заметила, окно уже было открыто. Дохнуло морозной свежестью. Вместе с ветерком залетел мягкий снежок, осел на моем лице. Я уставилась в темноту и снежную круговерть за окном.
Владетель наклонился над рамой. Я вцепилась в его плечи, и сердце мое бешено забилось. Что он задумал?
— Я дал тебе шанс загладить вину — ты не захотела им воспользоваться. Так что я вынес тебе приговор. И я приведу его в исполнение сам, прямо сейчас.
— Какой еще приговор?
— Смертный. Я решил выбросить тебя из окна. Человек, который сдался, ничего не стоит.
— Да вы больной! Больной на голову!
