Было больно! Очень больно! Грудь болела так, что было страшно даже думать о том, чтобы дышать. Каждый вздох отдавался острой болью во всём теле. Я не удержалась и застонала, пребывая в странном омуте, глаза отказывались открываться. Но я почувствовала, как кто-то заботливо смочил мне губы влажной тряпицей, горьковатый знакомый вкус достиг моего неба. Морфин? Откуда морфин? Неужели, меня спасли и теперь я загораю в тюремной больничке? То есть, не в тюремной, пока я должна находиться в СИЗО, конечно. Мысли путались и уплывали от меня, пока я окончательно не сдалась и не отключилась.
Второй раз я пришла в себя не скоро. Во всяком случае, мне так показалось. Я разлепила глаза и увидела перед собой высокий потолок. Зрение восстанавливалось не сразу, а словно нехотя. В груди по-прежнему болело, но не так, как раньше, по крайней мере, я могла дышать. Думаю, что действие обезболивающего ещё не закончено, поэтому боли меньше. Хотя, я слабо представляю, как смогла остаться в живых. Не припоминаю случая, чтобы люди выживали с такими ранениями. Впрочем, сдаётся мне, что живая я – чисто номинально, поскольку двигательной активности нет, да и мысли от наркоты какие-то вялые и бессвязные…
Интересно, сколько мне вкололи? Просто, под действием подобных препаратов, пациенты любят всех и вся, а также с удовольствием распевают песни. Очевидно, и тут мне не подфартило. Я прислушалась к себе – желание петь не возникло, и я снова уснула.
Новое пробуждение было ночью, как я поняла. Верхний свет в палате был выключен, только неподалёку от койки слабо светил крошечный ночник, отбрасывая неверный отблеск на потолке. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на чём-то одном. Как и положено, меня держали в одиночной палате. Думаю, что где-то там, сбоку над головой, зарешечённое окно, выходящее во внутренний двор с колючей проволокой на заборе. Ума не приложу, зачем было так усердно пытаться спасти мне жизнь, если честно. Быть может, тот самый неведомый Авдеев, которому звонили соседи, расстарался, определив меня в это заведение. Я бы непременно рассмеялась, если бы могла, когда подумала о том, как удивится непосредственное руководство тех «быков», которые пришли ко мне для задушевной беседы, узнав, что им не повезло и беседа прошла не по привычному сценарию. Впрочем, не нужно думать, будто я раскаиваюсь или хотя бы сожалею о смерти парней. Сейчас, конечно же, не девяностые, но век «быка» вообще не долог, что уж тут говорить…
Очень хотелось пить, и я сочла это за некую положительную динамику. Пошевелив шеей, я с некоторым трудом смогла повернуть её вбок. О, как! А я тут не одна прохлаждаюсь! Во всяком случае, при свете ночника я увидела женщину в длинном тёмном платье и белом головном уборе, напоминающим шапочку медсестры, которая прикорнула в кресле неподалёку от моей койки. Ага, конвой, значит… а что, просто приковать меня по старинке, уже недостаточно? Не рецидивист, чай! Впрочем, это не так уж и важно. Я облизнула сухим распухшим языком потрескавшиеся губы и прохрипела:
- Конвой! Пить! Дайте пить! – после услышала шебуршание под ухом и тихое бормотание, затем женщина осторожно приподняла мою голову и напоила меня тёплой и противной водой из стоящей неподалёку кружки.
Воды было мало, но я понимала, что много пить не стоит, да ещё после операции, кивком поблагодарив конвойную, принялась обшаривать глазами помещение. Теперь я уже могла не только смотреть в потолок, но и оценивать то, что я видела. И это самое увиденное не вязалось у меня с привычным пониманием жизни. Комната совершенно точно была не больничным помещением, хотя бы потому, что палата-одиночка никогда не поражала размерами, зато эта комната имела довольно широкую кровать, тяжёлый даже на вид столик на вычурной ножке рядом с кроватью (именно там и стояла кружка с водой, какой-то тазик, тряпки и пара стеклянных флаконов), что-то темнело в глубине комнаты, до ужаса напоминающее печь в бараке, где мы жили сразу же после переезда в Москву. Два узких окна по обоим сторонам от кровати и зеркало напротив довершали картину. Я с трудом повернула ещё немного голову. А, нет, не всё – женщина сидела в неудобном даже на вид кресле, но сейчас она подошла ко мне, поднеся источник света – канделябр с тремя свечами, после чего улыбнулась и прошептала:
- Слава Великому, ты очнулась, Камилла! И пусть все говорили, что мои молитвы напрасны, но я надеялась и верила в то, что мой цветочек выкарабкается… сможет победить смерть и снова будет со мной. А третьего дня тебе было так плохо, что я подумала, будто ты умерла… Но Великий в мудрости своей не призвал тебя раньше времени к себе…
