Дорога была долгой. Каруца часто останавливалась, и румыны забегали в очередную бодегу, чтобы подкрепиться – выпить, а иногда и перекусить.
И когда наконец они подъехали к префектуре, уже наступил вечер. Папу с Тасей ввели в небольшую комнату, служившую приемной, и приказали сесть на скамью у дверей в кабинет следователя.
Так как день был воскресный и время позднее, следователя на месте не оказалось, но за ним послали, и он должен был появиться с минуты на минуту.
В приемной был полумрак. Ее освещала лишь лампа с зеленым колпаком, стоящая на столе дежурного офицера. Низко склонившись над столом, офицер что-то писал. В этот поздний час он был один в опустевшей приемной.
Мои родители сидели рядышком на деревянной скамье, касаясь друг друга плечами, и молчали. Минуты шли…
Но вдруг, неожиданно, Тася, не говоря ни слова, встает со скамьи и подходит к дежурному…
Дойдя до этого места в своем рассказе, Тася всегда делала драматическую паузу и многозначительно смотрела на папу. Папа с удовольствием вступал в разговор и говорил, что, если бы сам он не был участником этой невероятной истории и не видел бы все «своими глазами», то ни за что не поверил бы тому, что произошло.
Но что же, собственно, произошло?
Подойдя к столу дежурного, Тася сняла с руки дорогое брильянтовое кольцо и положила его на стол перед офицером. Прямо на его бумаги.
Оторопев от наглости этой жидовки и, видимо, не успев осознать происходящее, румынский офицер бросил:
И Тася, даже не оглянувшись на окоченевшего от ужаса папу, своими большими шагами уверенно прошла к двери и вышла из префектуры на пустынную в этот час темную одесскую улицу.
Лето в разгаре.
Жара. Дачи переполнены.
И говорят, что никогда еще море в Одессе не было таким синим, солнце – таким ласковым, а помидоры такими красными, как в то незабываемое лето, «при румынах».
Жизнь здесь действительно, текла «молоком и медом».
И, можно даже сказать, не текла, а бурлила.
Об этой бурлящей жизни многие годы мало что было известно.
Да это и понятно.
Все те, кто тогда «катался как сыр в масле», вся та новая одесская элита, во главе с новоиспеченным ректором университета профессором Часовниковым, погибла где-то в ГУЛАГе, а люди попроще, пройдя обязательную проверку в органах, потеряли желание что-либо вспоминать, рассказывать или, не дай бог, писать.
Нет, какие-то слухи, наверное, все-таки были.
Кто-то когда-то что-то такое вспоминал.
Кто-то кому-то что-то такое рассказывал.
В 1964-м, в Лондоне, вышла книга корреспондента BBC Александра Верта, где он, живописуя свое посещение Одессы, упоминает и о том, что многие одесситы во время оккупации «чувствовали себя как рыба в воде», и удивляется той невероятной поспешности, с какой они «вошли во вкус ночных клубов и черного рынка»[15].
В Одессе об этом старались не распространяться, разве что наши бесстрашные торговки на Привозе вплетали в свою виртуозную матерную вязь малоприятные сравнения теперешней «хреновой» жизни с «житухой при румýнах».
Прошли годы.
Сменились поколения, и казалось, что былое, как говорится, «быльем поросло».
И вдруг, неожиданно, словно плотина прорвалась. И оказалось, что, да, вспоминали, что, да, рассказывали, вели дневники и даже писали мемуары.
И вот теперь, когда Союз Советских Социалистических республик канул в вечность и никому, фактически, нет дела до того, что там такое в Одессе было «при румынах» и какая-такая жизнь текла там или бурлила, можно было все эти воспоминания, дневники и мемуары опубликовать.
Одной из таких публикаций стала серия брошюрок некоего Александра Черкасова под общим названием «Оккупация Одессы», выпущенная издательством «Optimum» в 2007–2008 годах. Черкасов, скорее всего, познакомившись в Одесском архиве с периодикой времен оккупации, «надергал» оттуда все «положительные», с его точки зрения, факты, свидетельствующие о той «сладкой жизни».
Брошюрки Черкасова вызвали шок у многих.
Вопреки желанию автора, очень уж неприглядной выглядела картина явного симбиоза «оккупированных с оккупантами», слишком уж «сладкой» выглядела жизнь тех, кого мы назвали «новой одесской элитой».
Но что тут поделаешь?
С фактами трудно спорить!
В нашем домашнем архиве, почти так же, как и в Одесском городском, собрана вся периодика того времени, и мы готовы подтвердить «под присягой» – все приведенные Черкасовым факты верны!
Нет-нет, мы не собираемся здесь «защищать» господина Черкасова: у нас к нему есть свой личный счет.
Трудно сказать, по какой причине… и нам не хотелось бы делать слишком уж далеко идущие предположения!.. Черкасов считает, что румынские оккупанты… все без исключения!.. были «белыми и пушистыми».
Ну, уничтожили там сколько-то, 90—100 тысяч евреев, но разве это меняет дело?
