После парада было угощение в палатке. Говорили о войне, которая начнется завтра или послезавтра, в крайнем случае — на той неделе. Взволнованные, возвращались дамы в местечко: соображали, куда бежать. — Хорошо вам, фрау Анна, вы можете им сказать, что родились в каком-нибудь ихнем Ганновере, и конец.
— Это надо врать? — сказала фрау Анна. — Никогда не врала.
— Господи, а я куда деваюсь, — думала Гаврилова. — А как же прогимназия, раз все уедут?.. — К концу дороги она придумала, если начнется война, пойти к учителю и попросить, чтобы принял вместе шпионить.
— Я и то собиралась с вами в Петербург, — сказала Катерина Александровна, выслушав от Марии Карловны доклад, — здесь опротивело: понимаешь, Мари, не с кем слова сказать. Надо будет съездить в город, чтобы перевели пенсию на петербургское казначейство.
Война не начиналась. Приехал муж Марьи Карловны. Ходил на речку загорать; возвращаясь, выпивал у Розы Кляцкиной бутылку квасу; после обеда спал, а вечером участвовал в увеселениях. Под Иванов день Анна Ивановна дала у себя в саду праздник. На яблонях висели бумажные фонарики. Были наняты музыканты из сквера и телеграфист по станции, который умел устраивать фейерверк. Перед садом прогуливалось все местечко. В полночь телеграфист зажег бенгальские огни, все осветилось, и мальчишки громко читали написанные на противоположном заборе слова.
Анна Ивановна и Марья Карловна сидели в цветнике у фрау Анны Рабе. — Целый вечер я на фисгармонии канты играла, — рассказывала фрау Анна. — Тогда совсем темно стало, и я фисгармонию закрыла и пошла немного на крыльцо стоять. На небе было много звездочки, я голову подняла и смотрела. Это есть так интересно — там я видела один кашне и разную кухонную посуду: много разные кастрюльки, горшки… Тогда я замечала там один цветок — как раз как моя брошка, эта маленькая ромашечка, которую мне Карльхен привез из Риги… И я была счастливая и думала, что это есть душа от моей брошки, стояла и смеялась. Приходит Лижбетка: — Барыня, вы видели Цодельхен? — Нет… — И вот сегодня ей нашли за огородом в крапиве.
— Да, — сказала Анна Ивановна, смотря на затянутый фасолью забор. — Сегодня Цодельхен, завтра — Эльза, а там… — Она замолчала и подняла глаза на серенькое небо. Марья Карловна вздохнула и закивала головой.
— Это была любимая собачка моего Карльхен. После обеда он идет немного посмотреть свои больные, наденет свою шляпочку — он имел такую маленькую шляпочку с зеленым перышком — и кричит на Цодельхен: — Цодель! — И тогда Цодельхен бежит с им вместе. Я полью грядки и присматриваю себе на кухне. Тогда вдруг гавкает этот собачка. Я скоренько передник долой и бегу встречать. Цодель прыгает на мене с лапам, Карльхен есть на углу, он машет своим шляпочком и крутит над головой кошелек: это есть, что он имеет много денег…
Она низко наклонила голову.
Гостьи, опустив глаза, молчали. Пахло цветами. Чай остывал в трех чашках… Застучали дрожки, остановились, все подняли головы, хлопнула калитка, и по обсаженной сиренью дорожке прибежал муж Марьи Карловны.
— Катерины Александровны здесь нет? Война объявлена. Становой присылал сказать: приехали со станции, и вот…
Дамы встали. — Катерина Александровна на горе, — сказала Марья Карловна: — Обдумывает завещание… Беги…
— Как тиха сегодня твоя земля, Господи. Проехали со станции, прогремели, и опять тихо. Вон какие-то верзилы купаются, — и не горланят… Дорога к палаццо лежит под деревьями, как мертвая… — Катерина Александровна задумалась. Ей вспомнился такой же серенький вечер: читать стало темно, она открыла дверь на балкон и посмотрела на улицу. Из палисадника пахнуло теплой сыростью, прелыми листьями… Два узких желтых листика висели на красно-коричневой ветке. Было тихо. Маленькие купола с белесоватой позолотой тянулись на тонких шеях к серенькому небу…
— Катерина Александровна, война объявлена!
Катерина Александровна перекрестилась. — Спуститесь, я подумаю. — Через несколько минут она сошла с горы. — Завтра будем укладываться. Идемте, надо устроить манифестацию. — Быстро пошли по мягкой от пыли дороге. Дашенька и Иеретиида шагали сзади.
Съели по кусочку хлеба с маслом. Катерина Александровна поправила прическу и надела цепь. Марья Карловна наскоро причесалась, надела белую кофту, пригладила ее ладонями и одела девочек в белые платья. Она дала им тон, и они спелись. Ее муж взял Катерину Александровну под руку. — Тетечка, вы — с ним, я с детьми — перед вами, Дашенька — впереди, с флагом. Иеретиида пойдет сзади. Около Пфердхенши будем кричать «долой Германию». — Катерина Александровна сказала: — С Богом, — сделали важные лица, Иеретиида открыла калитку, запели «Боже, царя храни» и вышли на улицу.
Уже темнело, когда Гаврилова и ее дачница дочистили крыжовник. Гаврилова перекрестила блюдо и сказала: — Ну, в час добрый. — Вытерли шпильки и воткнули их на место, в волосы. Сполоснули руки, разулись, повязали головы, поставили самовар и спустились под откос — купаться.
