— Мальчишки, убирайтесь! — Пока мальчишки одевались, посидели на камне. Обрыв на другом берегу был желто-красный, будто освещенный заходящим солнцем…
Наплавались и с счастливыми лицами, скрестив руки, тихо стояли в воде. — Погодите-ка, что за история? — По улице шла толпа с флагами. Дачница вылезла, натянула рубаху и побежала узнать. — Война объявлена, — задыхаясь, крикнула она через минуту и схватила платье. — Акцизный на крыльце с флейтой: — Боже, царя… Побегу, обуюсь…
— Трубу с самовара снимите, — закричала, поглядев ей вслед, Гаврилова. Она одна стояла над водой… Трясущимися руками завязывала тесемки и застегивала крючки.
Многоуважаемый Корней Иванович.
Очень благодарю Вас за Ваше письмо. Если можно напечатать эти два рассказа в четвертой книжке, то — хорошо бы. Вы разрешаете послать Вам что-нибудь еще. У меня есть одна вещь непереписанная. Недели через две, я думаю, я ее вышлю.
Ваш слуга Л. Добычин.
25 сентября 1924.
Брянск. Губпрофсовет.
Леониду Ивановичу Добычину.
Многоуважаемый Корней Иванович, позвольте просить Вас прочесть эту рукопись. Она еще старая (прошлогодняя) и совсем не модная. Но, может быть, все-таки годится, чтобы напечатать в каком-нибудь месте поплоше. Не можете ли Вы дать мне в этом отношении совет: я никаких адресов, кроме «Современника» не знаю, в «Современник» же соваться с ней не решаюсь.
Ваш слуга Л. Добычин
10 октября 1924.
Брянск. Губпрофсовет.
24 ноября.
Корней Иванович. Я получил Ваше письмо вечером, а утром послал в «Современник» маленькую — не знаю, как ее назвать, я не посылал бы ее, если бы получил Ваше письмо раньше: я просто хотел про себя напомнить.
Мне жаль, что нельзя напечатать Катерину Александровну. Из всего, что я писал, я ее больше всего люблю. Вы спрашиваете про повесть на 4 листах. Я не умею мерить на листы, ибо никогда еще не имел с ними дела.
То же про деньги. Конечно, деньги нужны, но что значит «по первому требованию»?
Что я делаю в Брянске? Убиваю уже шесть с половиной лет и не надеюсь, что когда-нибудь это изменится.
Давно ли «занимаюсь литературой»? Это похоже на насмешку. Я не занимаюсь литературой. Будни я теряю в канцелярии, дома у меня нет своего стола, нас живет пять человек в одной комнате. Те две-три штучки, которые я написал, я писал летом на улице или когда у меня болело горло и я сидел дома. Книг я никаких не читаю (ибо их здесь нет), кроме официальных. «Повесть» писать я начал, и очень модную (то есть действие в 1924 году), но именно потому что у меня три дня болело горло. К весне, может, и закончу.
Ваш Л. Добычин.
25 ноября 1924.
Многоуважаемый Корней Иванович. К вчерашнему письму мне надо добавить вот что: эту гадкую рукопись, которую не надо печатать, пожалуйста, пришлите. Ее «свежие детали» я буду рассовывать по другим изделиям, когда до них дойдет дело.
Потом, чтобы заинтриговать Вас тем рассказом, о котором я вчера возвестил, скажу: уже вижу, что он будет — хороший. Позвольте рассказать, как я узнал о Вашем журнале. В канцелярию явился разъездной парень от Вашей конторы для соблазнения на подписку. Я увидел неказенные фамилии и запомнил адрес.
Да, Вы спрашивали, сколько мне лет: тридцать.
Л. Добычин.
Многоуважаемый Корней Иванович. Рассказ я вышлю 12 января — он будет готов скорей, чем я думал: Ваше письмо меня оживило, и т. д. Только он будет не длинный, а опять в четырех главах, как и прежние. Должно быть, мне не уйти от «четырех глав».
А гадкую рукопись, пожалуйста, верните, как я просил. Кое-какие из ее украшений я уже ввернул в новый рассказ, и они ему к лицу и не имеют поношенного вида.
Может быть, Вы напишете мне еще раз: получив Ваше письмо, я чувствую себя не такой канцелярской крысой, как обыкновенно. Будет ли напечатана «Козлова»?
Ваш Л. Добычин
3 декабря 1924.
Брянск. Губпрофсовет.
1924, декабрь.
Дорогой Корней Иванович.
Хорошо, что Вы выбросили «Брянск, Губпрофсовет», — не только ради Фишкиной, но и потому, что я таких «подписаний» очень не люблю («Коломна, 25 декабря старого стиля») и написал это просто как адрес.
Как долго не выходит Ваш четвертый Номер. Я беру читать «Современник» у Союза «Нарпит»: они не знали, что это — «типичный образец нэпманской литературы», и подписались.
Корней Иванович, может быть, мне удастся съездить в Петербург: пальто-то у меня есть не в пример Сергееву-Ценскому. От этого я бы сделался умнее и стал бы писать лучше, а то я совсем эскимос, правда, в конце зимы, может быть, удастся.
Я посылал в «Современник» маленькую штучку — «Нинон». Печатать ее или не печатать — это все равно, она не имеет значения, но — Вы ее читали?
Вот почему я вышлю свой рассказ 12 января: перед этим будет много праздников, и я к тому времени успею с ним разделаться. У меня еще девять праздников впереди!
Ваш Л. Добычин.
27 декабря.
Многоуважаемый Корней Иванович.
Мой рассказ готов. Осталось два раза переписать — себе и для отсылки. Не будете ли Вы добры дать мне несколько справок: заплатят ли мне в «Современнике» за мои изделия и какая на них цена.
