Отпустив начальника штаба, командир замечает среди толпы черную рясу и котелок отца Димитрия.
– Батюшка, – пробившись к священнику, подполковник складывает руки под благословение. – Раненных уже приняли?
– Еще не всех, – отец Димитрий разглаживает бороду и оглядывается.
У церковной ограды нескончаемая суета. Сгрузить с повозок новоприбывших помогают даже способные передвигаться. Сестер милосердия и добровольцев из горожан банально не хватает. В почти ежедневных бомбежках, от осколков и под завалами Ольхово истекает кровью. Среди гражданских одежд едва ли каждый пятый в форме.
– Без магии мы бы половину не выходили – часто приходится ампутировать конечности.
Священник оборачивается и только сейчас штаб-офицер замечает графский экипаж. Дворецкий как раз открывает двери кареты, где мелькают белые кружева дамского платья. Прежде чем забраться внутрь, виконтесса обращает взор к Алексею. Под осуждающий взгляд что-то тараторящего слуги, девушка робко приподнимает руку и улыбается.
– Без Оленьки мы бы не справились, – отец Димитрий глазами провожает мерно цокающую копытами повозку. – Сама и все дворовые девки перевязки шьют. Собственные запасы давно бы кончились. Но другая беда – мест мало, храмовый двор забит под завязку. Расширяемся, будем разбивать палаточный городок однако не уверен, поможет ли.
– Ничего, – Швецов как всегда непоколебим. – Займем часть замка. Хоть подвалы, хоть бальный зал.
Если бы ширился только полевой госпиталь, скоро хоронить будет негде – вот как разрослось кладбище. Рядом со старыми, тщательно ухоженными могилками, с распустившимися цветами и подстриженным газоном, криво и невпопад навалены бугры новых. Куда уж до церемоний. Часто из-за обстрелов и похоронить по человечески не получается, убитые лежат сутками на улицах.
Возле одной из таких могил, совсем свежей, стоят четверо. Людмила сидит на земле, прямо в белом сестринском облачении и мерно, как маятник, раскачивается. Ни слезинки не проступает на высушенном, посеревшем лице, лишь взгляд проносится сквозь криво воткнутый крест. Стоящий рядом Михаил сжимает и разжимает кулаки, с открытой яростью смотря на застывших позади драгун.
– Не сберегли, – глухим голосом нарушает молчание Григорий, слова даются с трудом, будто глотка разом превращается в наждак. – Я и шлем единственный ему отдал – не помогло. Сердце не выдержало, не дождался он рассвета.
Солдаты не одни сапоги истоптали на государевой службе, воюя, рискуя жизнями и теряя товарищей. Вот делишься табаком вчера с человеком, а сегодня нет его – сражен курхской пулей. И вроде так и надо, даже сердце не екнет. Но только не теперь. Григорий как сейчас видит стремительно бледнеющее лицо мальчишки и гаснущую в глазах жизнь. Липкая от крови ладонь, до конца сжимающая солдатскую руку. Унтер офицер пытался шутить, кричал и умолял, но юный ополченец лишь молчал, да улыбался сквозь боль.
– Вот, полагаю будет правильно вернуть вам, – Вячеслав достает из кармана небольшой тряпичный сверток. – Это нарукавный знак Анатолия, – сквозь бездну скорби, кавалерист находит силы приподнять уголки губ, вспоминая чистое и искреннее лицо товарища, – он очень гордился им.
Страшно искривившись, Михаил с широкого размаха бьет по руке. Выроненный, шеврон падает в грязь. Будто не достаточно, в порыве ярости мальчишка наступает башмаком, глубже вдавливая символ в рыхлую от влаги землю.
– Ты что творишь! – сунувшегося вперед Вячеслава перехватывает Григорий. – Озверел? Твой брат был патриотом и погиб в бою. Прояви хоть каплю уважения!
– Мой брат был идиотом! – видно шахтеру очень хочется расплакаться, но ярость заталкивает слезы внутрь. – И это вы убили его. Вы, а не готы! Запудрили мозги бредом про Родину, а он пошел, как баран.
– Бредом про Родину? – хоть унтер и останавливает порывающегося дать тумака товарища, сам теряет самообладание. – Ты видимо забыл нашу первую встречу, забыл, как листовки развешивал. Ты и тебе подобные хотели жить в готском мире. Вот он, – драгун указывает на могилу, – мир Готии. И вот, что останется от всей Симерии, если мы не прекратим борьбу.
Перепалка обрывается, едва молчавшая все время мать встает. Женщина поднимает с земли знак ополчения и бережно очищает от кусков грязи.
– Спасибо, что присматривали за моим мальчиком, – негромко говорит она, смотря под ноги.
– Куда же ты! – кричит в растерянности Михаил уходящей Людмиле.
Сестра милосердия оборачивается, взглянув на сына и будто не узнавая.
– В госпиталь, там полно раненных.
От сцены Швецова отрывает вернувшийся наконец Розумовский. Мужчины, рады видеть друг друга, обмениваются горячими рукопожатиями и хлопая по спине. Ротмистр за последние дни стал живой легендой. В неизменной кепи старого образца и длинной бородой – просто лицо пропагандистских плакатов. Офицер и под огнем врага не переставал обыденно прикуривать трубку, мимоходом корректируя огонь немногочисленных ольховских пушек.
