Мулагеш вскакивает на ноги, одна рука на кобуре с «каруселью» — стоп, ложная тревога. На пороге стоит какая-то пожилая женщина. Старуху, к чести ее нужно сказать, совершенно не тревожит вид оружия. Смуглая от загара, крепко сбитая, но гибкая — словно кто-то вырезал из старого, подгоревшего дерева человеческий силуэт. На старухе болтаются лохмотья из шкур и меха. И она пристально смотрит на Мулагеш темными и блестящими глазами.
— Леди, — говорит Мулагеш. — Я знаю, что тут двери нет, однако кругом полно дерева — стучись не хочу.
— Военные, значит. Ты из армии, — произносит старуха. И это не вопрос, а утверждение. — Из восточных людей.
— А вы кто?
— Я Гожа.
— Вот оно что, — и Мулагеш выдыхает. Впрочем, с этой Гожей тоже надо быть настороже. — А что вам здесь понадобилось, Гожа? Я как раз собиралась нанести вам визит. У меня к вам есть пара вопросов.
— Дрожкин пришел ко мне прощения просить. — Женщина переступает порог. — Разболтал вам, что я видела, и зря разболтал. Предал соседку… Такой уж человек: что в голове, то и на языке. Непонятно, как мозги у него в голове еще держатся.
— А что вы видели в ту ночь, мэм?
Гожа останавливается рядом с ней и смотрит на пятно на полу.
— Он, в сущности, неплохой человек был, этот Богдан. Не слишком умный, невезучий — но неплохой.
— Правда?
— Он на случай пожара подвал выкопал, если вдруг дом займется. Даже трубу вывел на склон холма, чтобы не задохнуться без воздуха.
Она переводит взгляд на Мулагеш:
— Знаете — он любил ее. Хотел защитить. Все время доктора звал, чтобы посмотрел ее. На всякий случай. Заботился о ней, вот. Но… не большого ума он был: ну спрятались бы они в погребе, когда дом загорелся, ну так и что — он же на них бы и рухнул, дом этот, и завалил их там в подвале. Я же и говорю — не великого ума был этот Богдан.
Мулагеш поднимается:
— Так что здесь произошло?
— А зачем спрашиваешь? Тебе до этого какое дело?
— То, что случилось здесь, случилось снова в другом месте. И может случиться опять.
— И все равно. Тебе до этого какое дело?
— Я думаю, они стали лучше готовиться. Поднаторели. В этот раз все обернулось гораздо хуже, чем здесь. А следующий будет еще хуже.
— И все равно. Скажи, тебе лично до этого какое дело?
— А почему бы и нет? — отвечает вопросом на вопрос Мулагеш.
— Почему? Потому что ты с востока, ты сайпурка. А мы вуртьястанцы. Мы ж для вас не лучше свиней или коз. Думаешь, я не знаю?
— Я видела кровь сайпурцев и кровь вуртьястанцев. Она одинаковая. И я хочу, чтобы эта кровь текла в жилах, а не на пол.
— Ни к чему не обязывающая болтовня, — говорит Гожа. — Так дипломаты разглагольствуют — а потом раз тебя по горлу, и он уже тащит в постель твою дочку.
Мулагеш смотрит ей в глаза:
— Я что, похожа на какого-то сраного дипломата?
Гожа некоторое время выдерживает ее взгляд, потом отворачивается.
— Я не видела, как их убивали.
— Так что же вы видели?
— Так, самую малость. — И она смотрит в окно. — Вот там я шла, где деревья начинаются. Темно было, уже ночь наступила, а луна светила ярко. Я вела своего пони в поводу по лесу… А он у меня чуткий такой. Все запахи чует. И вот пони как сбесился, и я поняла: кровь где-то близко пролилась. — Гожа подходит к дверному проему. — Я вышла на полянку, чтобы посмотреть, что там да как. И я увидела женщину. Она стояла там, где угли заложены.
— Вы видели жену Богдана?
Гожа качает головой:
— Нет. Та женщина была пониже ростом. Ну я так думаю. Так мне показалось — невысокая она. А смотрела я не туда. Я глаза не могла оторвать от того, что на пороге дома стояло.
— А что это было?
— Вы решите, что я рехнулась.
— Я видела много такого, от чего можно рехнуться. Можете смело рассказывать, я вас слушаю.
Гожа склоняет голову к плечу, задумавшись, а потом выговаривает — странным, сонным голосом:
— Сначала я подумала, что это пугало. Не человек. А так, подобие человека, сделанное из всяких… штук.
— Штук?
— Да, штук. Обрывков, да. Гвоздей. Лохмотьев и шипов. Человек из шипов, шесть или семь футов ростом, темный и безликий… А еще он держал в руках блестящий меч, яркий такой, серебристый. Я не верила своим глазам, пока он не развернулся и не вошел в дом.
Между ними повисает молчание.
Гожа поворачивается.
— Вы мне не верите. Думаете, я с ума сошла. Правда?
Мулагеш после паузы отвечает:
— Я не… ладно. Твою мать. Я не знаю, чему верить. На нем была такая одежда? Из лохмотьев и… и шипов?
— Я не знаю. Я даже не знаю, мужчина то был или женщина. Ночь, не разглядеть. Но он и та женщина переглянулись, как будто говорили без слов. А потом он вошел в дом.
— Расскажите мне об этой женщине.
— Ну, как я уже сказала — невысокая. В темном плаще — фиолетовом или зеленом, точно не скажу. И она накинула капюшон на голову. Так что я ни лица, ни даже рук не разглядела.
Осторожная, значит, если с ног до головы замоталась.
— А что случилось после того, как мужчина в одежде из шипов вошел в дом?
