Мулагеш отводит луч фонаря от статуи пронзенного мечами мужчины и освещает следующий объект — что-то вроде массивного каменного стола, который весь покрыт резьбой в виде рогов, клыков и костей. Стол тоже стоит в грязи, перекосившись, по бокам он весь замызган солью и илом. Какая странная, нездешняя красота… А вот и сотни крохотных подставок под тоненькие свечи — с этой стороны люди подходили и преклоняли колени… В центре что-то вроде купели — может, кого-то в ней омывали. А может, из этого углубления пили, кто же теперь скажет наверняка…
Мулагеш идет дальше, переводя луч фонаря с одного… э-э-э… ну, скажем, предмета на другой. Статуи почему-то кажутся не статуями, а автоматами или механизмами, только неизвестного назначения и непонятно как устроенными.
Вот колонна, покрытая резьбой, изображающей человеческие зубы. Дверной проем в виде двух склоненных друг к другу мечей. Трон, словно выросший из рифовых кораллов. На всех давно поселились морские анемоны, рачки и мидии. С других свисают подсохшие завитки водорослей. От этого статуи кажутся погруженными в глубокий траур. Но все они в прекрасном состоянии — без сколов, без царапин…
— Это все наследие древнего Вуртьястана, — вслух говорит Мулагеш. — Они ведь подняли их со дна, не правда ли?
А ведь Сигню утверждала, что с глубины они поднимают лишь ил и строительный мусор. А эти статуи — да они кажутся только вчера изваянными! А почему никто о них не знает? Странно это все…
Хотя… хотя она понимает, почему никто не знает о происходящем. Вот черный шар, который против всех законов физики удерживается на тоненькой мраморной колонне. При виде его волосы на руках Мулагеш встают дыбом. На шаре — бесчисленные отпечатки рук, словно кто-то поддерживает его со всех сторон, и из глубины души всплывает мысль: а ведь этот шарик до сих пор держат, до сих пор прикладывают к нему ладони — просто поддерживающие стали невидимками…
Это все за милю попахивает Божественным. А чего больше всего боится цивилизованный мир? Правильно, слухов о возрождении Божественного в Вуртьястане.
А вот следующая статуя вызывает в Мулагеш чистый, беспримесный ужас. Над ней нависает массивная фигура адепта Вуртьи. В руке у него — гигантский меч, на плечах и на спине топорщатся рога и кости, а на лице — та самая маска с едва намеченными человеческими чертами, тут же напоминая Мулагеш о посетивших ее в шахте видениях. На адептах была такая же броня, и выглядела она так, словно проросла в тело. А еще Турин вспоминает и догадывается, что доспех этот питается кровью, и чем больше ее носитель убивает, тем быстрее этот доспех растет. На каменном гиганте броня разрослась так, что под ней с трудом угадывается человеческое тело — возможно, оно также мутировало… Очень хочется надеяться, что статуя несколько преувеличивает реальные размеры — это чудище на четыре добрых фута выше обычного человека.
А что там на постаменте у нас написано? Ага. «Жургут».
Мулагеш вытаскивает свою папку и смотрит на запись, сделанную в комнате Чудри. Ту самую, за авторством самого Ефрема Панъюя.
Клинок и рукоять имели разные значения для вуртьястанцев. Клинок символизировал атаку, нападение, агрессию, в то время как рукоять в виде отрубленной руки сына святого Жургута была символом жертвенности.
— Вот этот монстр — святой у них? — вслух удивляется Мулагеш.
Жуть какая… Чудовище с торчащими отовсюду рогами, костями и зубами — да такое в страшном сне не увидишь… А представить, что такое вот встретится тебе в яви — это… это…
— Кошмар, — шепчет она.
Что там говорила Гожа? Устрашающе огромная фигура, выходец из кошмарного сна…
Мулагеш выключает фонарь и прикрывает глаза, чтоб дать им привыкнуть к темноте.
А потом снова разглядывает статую Жургута — из темноты проступает что-то человекообразное и усаженное иглами.
— Человек из шипов, — тихо говорит она.
Неужели это оно? Неужели человек, которого Гожа рассмотрела на поляне с угольными кучами, был облачен в доспехи адепта Вуртьи? А ведь Турин сама считала, что эти убийства носили ритуальный характер. И доспех адепта мог составлять часть ритуала, каким бы он там ни был…
Но Гожа еще сказала, что человек тот внушал ужас своим ростом и совсем не походил на обычного вуртьястанца. Но таких людей больше нет! Чтобы разрастись до подобных размеров, необходимо вмешательство Божественного.
А еще эти тела на ферме, изуродованные так же, как восемьдесят лет назад сайпурские рабы.
Так. Неужели правда? Неужели вполне реальный адепт Вуртьи совершил все эти жуткие злодеяния? А как такое чудище пережило Миг?
И тут раздается громкое лязганье, эхом отдающееся среди статуй. Цех заливает ярким белым светом — включились электрические лампочки на стенах.
— Какого…
За ее спиной раздается скрежет металла. Мулагеш оборачивается — так и есть, огромная железная дверь начинает приоткрываться.
— Твою мать, — бормочет Турин и прячется за постаментом.
И прислушивается.
Кто-то говорит. Еще она слышит чьи-то шаги. Их несколько, этих людей, ноги их чавкают в грязи.
Сигню произносит:
