— Почему ты разрешаешь мне сделать это, хотя считаешь, что это плохая идея?
— Потому что… — тут Сигруд испускает глубокий вздох, — я думаю, что у тебя получится.
— Что-то ты не очень-то этим обрадован.
Сигруд снова молчит в ответ.
— Я терпеть не могу, когда ты отмалчиваешься, — говорит Сигню. — И да, эти игры в молчанку вовсе не лучшая тактика.
— Дело не в тактике. Я просто не знаю, что сказать. — Тут он снова замолкает. — Я хотел спросить… Сколько раз тебя уже пытались убить?
— Зачем тебе это знать?
— Потому что я хочу знать.
— Это неважно.
— А я думаю, что важно.
Сигню презрительно фыркает.
— Значит, уже несколько раз. Ты считаешь, оно того стоит? — спрашивает Сигруд. — Что это нормально — рисковать своей жизнью ради стройки? Если ты погибнешь на этих берегах, под этими кранами, ты посчитаешь, что жизнь прожита не зря?
Сигню скрещивает руки на груди и смотрит в сторону.
— Это что-то новенькое.
— Почему? Разве мне не положено беспокоиться за судьбу своей дочери?
— Ты хоть знаешь, — взрывается Сигню, — сколько раз нас с мамой и Карин пытались убить, пока мы жили здесь? Сколько раз мы голодали и едва не умерли? Тогда это тебя совсем не беспокоило!
Длинная пауза.
— Мы… — Сигруд пытается подобрать слова. — Мы уже говорили об этом. Мы…
— Да, говорили, — отвечает Сигню. — Мы говорили, потому что ты хотел, чтобы мы говорили на глазах у других людей. Да это же абсурдно! Ты столько раз рисковал жизнью ради жутких, безобразных целей, а теперь вдруг спрашиваешь, стоит ли рисковать жизнью ради чего-то пристойного?
Сигруд ошеломлен и явно не знает, что сказать в ответ.
— Иногда я забываю, насколько ты еще молода.
— Нет, — отрезает она. — Это ты забываешь, что вообще ничего обо мне не знаешь.
Она смотрит на часы.
— Мне нужно связаться с Бисвалом и Надар на предмет вашей встречи. Можешь оставаться здесь сколько захочешь и уехать, когда пожелаешь.
И она поворачивается и уходит через лес статуй от отца. Уходит, не оборачиваясь. Железная дверь с лязгом закрывается за ней.
Сигруд печально вздыхает. И неспешно скользит грустным взглядом по брезентовой крыше. Потом громко говорит:
— Все в порядке, Турин. Можешь выходить.
Мулагеш выглядывает из-за постамента.
— Ты когда меня заметил?
— Сразу же, — отвечает Сигруд. Покрытое шрамами, обветренное лицо его до сих пор печально. — Ты кремом для чистки сапог… злоупотребляешь. Я бы признал его запах где угодно.
— Вот это всегда меня пугало, как ты можешь такие запахи унюхать.
Мулагеш поднимается, отряхивает штаны от грязи и подходит к нему:
— Благодарю за то, что не сдал. Как-то так.
Он пожимает плечами:
— Это не мое дело. Я так понял, Сигню отказалась показывать тебе, что здесь находится?
— Ну да. Поэтому я решила наведаться сюда сама. — Тут она мнется и замолкает. — Прости, что подслушала все это.
— Да уж… Я тут пытаюсь социализироваться, — и он поднимает руки и оглядывает свою одежду, — но пока не очень-то получается. Остальным рядом со мной тоже нелегко.
— Да. Ты выглядишь… — Она хотела польстить, но передумала. — Ты выглядишь по-другому.
— Проклятые шмотки. Тьфу! — И он срывает шапку и повязку с глаза и вышвыривает их в темноту. Поворачивается к Мулагеш, и та видит привычную пустую, прикрытую веком глазницу. — Без них мне проще человеком себя почувствовать.
— Шапка-то, небось, дрекелей двести стоит.
— Вот пусть эти призраки ее и забирают.
И он поднимает глаза на нависающие над ними, словно хищники, гигантские изваяния.
— Во имя всех морей… Ты только посмотри на них. Кто бы мне раньше сказал, что моя страна будет проливать кровь и пот, чтобы выволочь вот это вот из океана…
— Девочка твоя хитрющий план разработала, — говорит Мулагеш. Она подходит к статуе святого Жургута, чиркает спичкой о мрамор и закуривает. — В смысле шантажировать племена — это может сработать. И в жилах у нее кровь не водица, я смотрю, течет. Взять и спрятать такие штуки под самым носом у военных… Я бы восхитилась, но злость забарывает.
— Она очень умная и хитрая. Как я и сказал — у нее получится.
Повисает неловкое молчание. Сигруд оглядывает Мулагеш с ног до головы.
— Я смотрю, у тебя все в порядке.
— Как и у тебя. Ты, должно быть, порезвился во время переворота…
— А-а-а… — Сигруд отмахивается. — Какой там переворот, одно название. Даже вмазать по морде как следует не получилось. Это походило на придворные танцы — все шаги намечены, я лишь следовал от одной фигуры к другой. Все сделала Шара, хотя никто этого не знал.
— Как всегда.
— Как всегда. А как насчет тебя, повоевала еще где-нибудь?
— Куда там… Они засадили меня за письменный стол. А когда я вышла в отставку, то пристрастилась к бутылке. Так что нет — никаких больше шрамов и ампутированных конечностей. По крайней мере, сейчас. А ты, я смотрю, никаких увечий не получил — если, конечно, они не скрываются под твоей королевской мантией.
— Э-э-э, нет. Не совсем. — И он оттягивает нижнюю губу, под которой обнаруживается полное отсутствие жевательных зубов с левой стороны. А вокруг губы — шрам, какой остается от сломанной челюсти.
— Ничего себе! Тебе что, из пушки в лицо пальнули?
