— Оно работает, — тихо говорит Сигруд. — Отлично. Это чудо Олвос, а она не умерла, так что оно должно действовать.
Мулагеш пробирает дрожь. Что-то такое меняется в воздухе: словно их обступили тени, а огонь в камине разгорелся, но света от него стало меньше. А может, ее глаз просто не воспринимает оттенки этого нового нездешнего света.
В оконном стекле сейчас темно и мутно: Мулагеш видит через остальные стекла гавань, но в той части окна, которой коснулся Сигруд, черно. А еще ей теперь ясно слышится тихое тиканье — это часы, вот только в ее комнате нет часов…
— Я… думаю, получилось, — медленно говорит он, правда, в голосе его не хватает уверенности.
Кто-то бормочет:
— Хм-м… хм-м-м…
Мулагеш оглядывается, пытаясь найти источник звука:
— Что… что ты сейчас сделал?
Потом слышится, как кто-то или что-то двигается, но звук странный, словно доносится по металлической трубе и очень издалека.
— Шара? — говорит Сигруд. — Ты здесь?
И тут откуда-то слышится женский голос:
— Какого демона?..
Раздается щелчок — и чернота в окне сменяется золотистым светом. Это включилась маленькая лампа на прикроватной тумбочке. Да, с другой стороны стекла — тумбочка…
Но это же невозможно. За окном — гавань. И Северные моря. Но окно превратилось в нору, а Мулагеш заглядывает в нору и видит…
…Спальню. Спальню, принадлежащую женщине. Принадлежащую очень высокопоставленной женщине, судя по огромной кровати с балдахином и пологом, письменному столу прекрасной работы, огромным дедушкиным часам и бесчисленным портретам очень суровых государственных деятелей при парадных поясах и орденских лентах.
Она была здесь. Естественно. Это особняк премьер-министра.
Из-за полога высовывается лицо. Знакомое лицо, вот только седины в волосах и морщин прибавилось. И лицо это искажает неподдельная ярость.
— Что! Что! — злится Шара Комайд. — Какого демона ты делаешь, Сигруд?
Мулагеш охает:
— Ох. Мать твою за заднюю ногу…
— Турин? — спрашивает Шара.
Голос ее идет откуда-то издалека и с помехами, словно не Шара сейчас говорит, а кто-то собрал ее голос, упаковал, перенес в комнату Мулагеш и распаковал над самым ее ухом. А еще в голосе чувствуется бесконечная усталость. И принадлежит он очень постаревшей женщине… такое впечатление, что Шара только и делала, что говорила, со дня их последней встречи…
— Турин, ты рехнулась? Мы не можем себе позволить
— Хорошо, — говорит Мулагеш. — Ух ты! Подожди-ка. Я и не знала, что такое можно провернуть.
Она недоверчиво осматривает стекло, словно пытается отыскать в нем какой-то тайный механизм.
— Это… это же чудо, правда?
— Блин, естественно, это чудо! А кроме того, сейчас три часа ночи! Может, мне еще о чем-нибудь вас информировать, прежде чем вы соблаговолите сообщить мне, какого эдакого вы вытащили меня из кровати в… неглиже! Это если предположить, что у вас есть причина. Причем уважительная!
Сигруд говорит:
— Турин думает, что твой агент отправилась в посмертие.
Шара хмурится:
— Что?
— Э-э-э… ну ладно, — говорит Мулагеш. — Давай я тебе все объясню.
И она пытается изложить свои соображения, причем получается не очень связно и стройно, хотя она только что, не сбиваясь, рассказала все Сигруду.
Шара слушает и не замечает, что рука ее отпустила полог, открывая взгляду ярко-розовую с голубым пижаму на пуговках.
— Но… Но это невозможно, Турин, — наконец говорит она. — Ты не могла ее видеть. Вуртья мертва.
— Я знаю.
— Абсолютно мертва.
— Я знаю! Как считаешь, над чем я думала все это время?
— Да, но… в смысле ее чудеса больше не работают! И я это точно знаю. Я несколько раз попробовала их совершить, в разных точках Континента. Это очень полезная штука, когда нужно понять, нет ли искажения реальности в том или ином месте, работают ли, как обычно, физические законы…
— Н-ничего не понимаю.
— Ладно. Одним словом, Божество, которое мы знаем как Вуртью, очень, очень давно покинуло пределы нашего мира.
— Я знаю. Но я видела то, что видела.
Шара вздыхает, шарит рукой по тумбочке и надевает очки. Затем идет к окну и говорит:
— Приложи свой перевод телеграммы Чудри к стеклу. Быстрее. Пока нас не застукали.
Мулагеш прижимает бумагу к стеклу — к ее удивлению, под пальцами у нее — самая обычная твердая поверхность.
Она не видит Шару и слышит только ее голос, пока та читает:
— Ох… боже ты мой… Бедная девочка, через что ей пришлось пройти…
— Так что ты понимаешь, насколько серьезна наша ситуация.
— Да, — говорит Шара. Голос у нее такой, словно она за эти минуты постарела еще лет на десять. — Можешь убрать от стекла записку, спасибо.
Мулагеш повинуется. Шара смотрит в пространство перед собой, устало смаргивая. Тут из-за полога кровати доносится тихое ласковое воркование. Шара тут же оживляется, бежит обратно к постели, просовывает голову между занавесями и тихо кого-то увещевает. А потом снова возвращается к окну.
— Там кто-то есть? — спрашивает Мулагеш.
— Что-то вроде того.
Судя по тону, Шара не желает продолжать разговор на эту тему.
— Когда ты последний раз спала? — спрашивает Мулагеш.
— Спала? — повторяет Шара. И пытается улыбнуться. — Я уж и забыла, что это такое — спать…
