Мулагеш обнаруживает кувшин виски — тот был хитро припрятан под раковиной, — садится и пьет. Сигруд продолжает работать над запиской. Иногда качает головой, словно что-то в письме его смущает, однако все равно продолжает трудиться. И тут он морщится и кладет ручку на стол.
— Все? — спрашивает Мулагеш.
— Я… я не знаю.
— Как это?
— Да так, что я не уверен, что перевел правильно. Возможно, опять шифр, но… Если это так, то он мне не знаком. Подойди и посмотри сама.
Мулагеш встает у него за плечом и читает:
«Слушайте, слушайте, святые дети.
Близятся сверкающие белые берега и верное стадо, что сейчас плачет.
Сироты, брошенные и забытые, высевки войн, подобные снегу на бесконечной равнине.
Слушайте, слушайте.
Я слишком много времени провела здесь. Через слишком многое прошла. Мой разум, мои мысли, какая-то часть меня не подчиняются мне, и я не могу говорить связно. Я чувствую, что теряю себя, и не знаю, что это значит.
Нет, я знаю. Я знаю, что это значит.
Я мало убивала. Одно подтвержденное убийство, ничтожное дело, его недостаточно, недостаточно, чтобы отправиться туда. Туда уходят лишь воины, видите ли, те, чьи руки пролили океаны, озера крови.
Я стараюсь, мне так жаль.
Тот металл был каким-то странным. Необычным, небывалым, что-то пошло не так. Когда я подошла к нему, когда часами сидела в лаборатории, изучая его, ко мне приходили видения. Жуткие воспоминания о прошлом.
Как дрожало дуло пистолета, когда я его поднимала, она остолбенела от удивления, сотрясший меня удар, когда арбалетный болт вонзился в мое тело, и потом звук выстрела, выстрела из оружия в моей руке.
Поэтому я наблюдала за шахтами. Я не знаю зачем. Что-то было не так, а за чем мне еще наблюдать, и я смотрела, и смотрела, и смотрела.
Увидела фонарь. Потом свет погас. Видела одинокую фигуру, как кто-то крался через холмы, к деревьям, к древнему алтарю. Потом исчезла она, фигура.
Исчезла.
Я нашла тайный туннель. Я ждала, чтобы поймать их, когда они оттуда выйдут. Я попыталась, по крайней мере. Сразилась с ними. Но они ударили меня по голове, сильный удар, повезло им, повезло.
Я едва не умерла.
Я думаю, что почти умерла.
Умерла ли я.
А как это узнать наверняка.
Я могла бы спуститься в туннель, но я не знала, кто это был и что они там делали, потому я провела ритуал, последний ритуал, я думала, он мог сработать. Я чувствовала, что в прошлый раз у меня почти получилось, почти, почти, почти, как ключ в замке проворачивается, когда все бороздки подходят.
Я почувствовала — оно этого хотело. Мне просто нужно было попробовать это в правильном месте.
Шахты.
Я видела их там, забытую армию.
Они все еще там, за океаном, внизу в темноте.
С Ней.
Кто-то должен остановить это, остановить их.
Есть один человек, я выяснила про него, старик, который знает, как и что делать, знает про стародавние времена.
Одни говорят, что он человек, другие, что не человек, а идея в образе человека.
Но возможно.
Возможно, возможно, возможно, он, он знает песни противоположности Вуртьи, песни жертвенности.
Он знает ритуалы, о которых нет записей, о них не пишут, он знает тайные пути из нашего мира в следующий и обратные пути.
Он знает, как оно все было раньше.
Как жизнь течет к смерти, а смерть к жизни.
Память, старая и усохшая, ждет на острове.
Я должна найти его.
Я должна найти его и найти путь туда, чтобы покончить с ними, всех их убить, остановить то, что надвигается, чтобы оно не пришло.
Помните.
Помните обо мне, помните это.
Помните, что я попыталась».
Сигруд и Мулагеш молчат, обдумывая то, что написано. Комната неожиданно кажется темной и маленькой, и только огонь в камине едва освещает ее.
— М-да, — говорит Мулагеш. — Ну ладно. Итак. Что у нас в сухом остатке. Надо подумать.
— Удачи, — говорит Сигруд, вставая.
Он подходит к камину и выбивает об него трубку.
Мулагеш поднимает указательный палец.
— Ну ладно. Хм. Первое — это не Чудри прокопала подземный ход в тинадескитовые шахты. Его прорыл кто-то другой, и Чудри их подстерегала, но они сумели скрыться. Именно так она получила рану в голову, о которой мне рассказали, и именно так она проникла в шахты, чтобы провести ритуал «Окно на Белые Берега». К несчастью, есть немалый шанс, что те, кто прорыл туннель, увидели, что они обнаружены, и перестали им пользоваться. Так что, увы, в засаде сидеть теперь бессмысленно.
— А что, если они оставили в шахтах нечто, за чем им нужно было вернуться?
— Тогда это нечто придавило и расплющило в полдрекеля этим обвалом.
— Да. Ты права.
— Второе. — Мулагеш поднимает еще один палец. — Похоже, Чудри действительно ни при чем, в смысле не имеет отношения к убийствам. Но она села на хвост тем, кто это сделал, возможно, именно так она узнала про убийства — хотя вот как раз о них она в письме ни разу не упоминает.
— Если это письмо подлинное. Вот в чем дело-то.
— Ну да. Но давай пока считать его подлинным. Потому что, судя по письму, Чудри покинула Вуртьястан и отправилась… куда-то. Повидаться с кем-то, с каким-то вуртьястанским стариком, который знал ритуалы и церемонии, о каких даже местные слыхом не слыхивали. И Шара наверняка их тоже не знает.
