— Если это называется «практически получилось», — покачал головой Куратор, — я боюсь представить себе ваш успех…
— Хватит, — перебил директор. — У нас мало времени. Мы должны аккумулировать все доступные нам ресурсы в подвалах Института. Этим уже занимается сформированная хозгруппа, ответственный — Иван Громов. Второй вопрос — обеспечение жизненного пространства в подземных помещениях. Теплоизоляция, коммуникации, свет, вода, тепло и так далее. Ответственный — Вазген Голоян. Третий — кадровая работа. Мы должны немедленно произвести перепись всех человеческих ресурсов, учесть их профессиональные навыки, знания и умения для наилучшего использования. Ответственная — Ольга Громова. Размещением людей и их бытовыми вопросами займется…
Лебедев уверенно распределял полномочия и обязанности, было видно, что он хорошо все продумал и подготовился. Ольга немного упокоилась — после не очень понятных, но зловещих заявлений ученых простые и понятные распоряжения администрации давали какую-то определенность.
Темнота за обледенелыми окнами сбивала с толку и приходилось периодически поглядывать на маленькие черные стрелки подаренных мужем часов «Заря», поднося их к тусклой настольной лампе. В кабинете первого отдела было очень холодно, приходилось сидеть «капустой», напялив на себя в несколько слоев всю теплую одежду. Только здесь были папки с личными делами сотрудников. Перемещать их было запрещено, да и пока некуда — в обширной подземной части института было выше нуля, но там царила суматошная суета стремительной реорганизации рабочего пространства в жилое. Туда стаскивали мебель из общежития, всякий бытовой хлам из магазинов, продукты со склада и все остальное, включая игрушки для детей — с ними посменно дежурили матери, устроив импровизированный детский сад в одном из блоков бомбоубежища. Энергию экономили, как могли — освещали и отапливали только детскую, развернутый рядом лазарет и реакторный зал, где сияли прожектора, гудел тельфер и рычала электросварка — энергетики восстанавливали работоспособность реактора.
Люди приходили к Ольге неохотно, не хотели отрываться от работы, но без выдаваемых ею талонов с печатью их не ставили на довольствие. Только предъявив справку из первого отдела, можно было получить порцию еды в столовой, теплую одежду (хватало не на всех) и временное спальное место в бомбоубежище. Ольга аккуратным школьным почерком вносила людей в толстую амбарную книгу — имя, фамилия, отчество, профессия, дополнительные умения, семейное положение… С последним было особенно плохо — многие семьи оказались разорваны катастрофой. Почти у всех кто-то остался с той стороны — жены, мужья, дети, родственники… Ольга сначала пыталась их успокаивать, но получалось плохо, да и силы ее были не беспредельны. Люди шли и шли, она выматывалась, от холода часто хотелось в туалет, а с этим уже были проблемы — туалет на этаже замерз, в нем пришлось поставить обычное ведро, с соответствующим удобством. Она грелась чаем, кипятя чайник на походном примусе, и от этого в туалет приходилось бегать еще чаще. Поэтому вскоре она стала ограничиваться сухим казенным выражением сочувствия и заверением, что для преодоления последствий катастрофы делается все возможное.
Иногда забегал проведать муж, пил чай, рассказывал, что вывоз продуктов со склада закончен, что их много, но меньше, чем хотелось бы, и единственная радость в том, что не нужны холодильники — все распрекрасно замерзает и так. С предметами быта — одеждой, мебелью, бытовой химией, постельным бельем и так далее — дела обстоят похуже, потому что единого склада промтоваров в досягаемости не нашлось. Приходится буквально очищать квартиры, а это долго, сложно и морально тяжело.
— Очень неловко входить в чужие дома, — жаловался Иван, — копаться в чужих вещах, забирать одежду, продукты, даже обмылки из ванной. Чувствуем себя мародерами какими-то…
К вечеру (определяемому теперь исключительно по часам) Ольга вымоталась настолько, что работу пришлось прервать. По длинным еле освещенным лестницам она спустилась в бомбоубежище. Ниже первого этажа пролегла граница тепла и холода — там обрывался намерзший на стенах иней. Внизу ей положили миску какой-то каши с подливой, которую она съела, от усталости не разобрав вкуса, и указали свободные нары, покрытые слежавшимся влажным матрасом поверх крашеных досок. Девушка скинула теплые войлочные боты, и улеглась, укрывшись пальто. Мешал живот, в котором кое-кому приспичило потолкаться, и ломило от длительного сидения на холодном жестком стуле спину, но усталость победила — она заснула, не обращая внимания на ходящих вокруг людей и плачущих детей.
Разбудил ее муж.
— Рыжик, уже утро! Ну, насколько это можно назвать утром… — он был черный от усталости, сильно хромал, и на брюках проступили подозрительные пятна на левом колене. — Еле нашел тебя, так ты под этим пальто спряталась!
— Ты что, так и не спал? — ужаснулась она.
— Некогда, столько было дел…
