— Филибрум говорит, что никто меня туда не поведет! Но я подумала, что… ты ведь всегда мне помогал. — Она коснулась его руки. — Савва, мне очень нужно в Поганую Яму! Ты все здесь знаешь. Пожалуйста, помоги! — она умоляюще смотрела на него.
Савва убрал руку.
— По доброй воле. в Поганую Яму. — повторил он ее слова, как если бы не улавливал их смысла, или сомневался в здравости ее рассудка.
— Но если нет другой дороги! Никто из драгоценных меня туда не поведет. Альбинаты и подавно.
— Почему ты думаешь, что я знаю дорогу?
— Помнишь, в лесу, когда мы с тобой шли в первый раз в Музеон? Ты объяснял мне про кусок сыра и сказал, что…
— Я помню, что я сказал.
— Ну вот я и подумала…
Он отвернулся от нее к бегущей воде. Прядь темных, шелковых волос скрывала его лицо, и Саше захотелось откинуть ее, чтобы увидеть его глаза и понять, о чем он думает и почему молчит. Но она не решилась. Ей вдруг стало страшно. Захотелось убежать и спрятаться в Кларином саду, завернуться в Бэллино одеяло, как бедняжка Марик, затихнуть, исчезнуть, стать невидимкой.
— Есть одно место в лесу. — произнес Савва, не отводя взгляда от воды. — Возле него вечно крутятся хухлики. Дорога в Поганую Яму может быть только там.
Вот он, знак, о котором говорила Кассандра. Не получится спрятаться. Она обещала. Она сделает то, что должна.
— Ты отведешь меня туда?
— Если ты этого хочешь. — ответил он, повернувшись к ней и пристально глядя ей в глаза.
“Какой-то он странный сегодня. На себя не похож.”
У Саши неприятно заныло под ложечкой. Предчувствие беды. Она решительно от него отмахнулась.
— Ты смеешься? Музы бунтуют, Льва забрали. Все разваливается на глазах. А я… Кассандра нашлась, и я больше никому не нужна. Домой мне нельзя. Конечно же, я хочу!
— Хорошо. Помнишь место, где мы посадили Трики? Если там свернуть в лес и идти прямо, то придешь к упавшему дереву. У него корни торчат из земли. Как замшелая арка. Оно там одно такое, не перепутаешь. Встретимся возле него когда стемнеет.
— Я знала, что ты мне поможешь. — она взмахнула рукой на прощанье и направилась в сторону библиотеки.
— Саша! — послышалось за спиной. Она застыла на месте.
Первый раз Савва обратился к ней по имени, раньше он этого как будто избегал. И голос его прозвучал так, будто он не сказал ей самого главного, и вот наконец решился. Она обернулась. Что же такое с ним творится? Он подошел совсем близко, отступил пару шагов назад, снова шагнул к ней, остановился, крепко сцепив пальцы и кусая губы.
— Что? — не выдержала Саша.
— Ничего. — выдохнул он. — Хотел сказать… по лесу иди, не останавливаясь. И не смотри по сторонам. Чтобы не получилось, как в прошлый раз. А лучше беги.
И он быстро, не оглядываясь, пошел в сторону города.
Саша растерянно посмотрела ему вслед, пожала плечами и направилась в библиотеку. Ей надо было где-то отсидеться до вечера.
Савва провел бесконечно длинный, мучительный день. Вернувшись домой после встречи с Сашей, он мимоходом бросил, что будет весь день заниматься, заперся в своей каморке и принялся терзать ни в чем не повинную скрипку, пытаясь вытащить из нее то, чего не мог отыскать внутри себя. Но что может сказать кусок дерева, если молчит живая душа? А в ней пусто, как в пересохшем колодце.
Карла Иваныча он видеть не хотел. Если учитель поймет, что Савва ничем не занят, то обязательно попытается начать разговор. А это сейчас ни к чему. Учитель отсылает его, не хочет больше видеть. И правильно! Кому он такой нужен? Он сам себя не хочет видеть.
Он упрямо продолжал свое бессмысленное занятие, в нелепой надежде, что вспыхнет в нем хоть маленькая искорка, мелькнет хоть бледная тень того, что он чувствовал еще совсем недавно. Это было бы последним шансом для него и спасением для Саши, твердил он себе, прекрасно понимая, что врет себе. Он не посмеет. Даже если бы дар вернулся к нему прямо сейчас, он не смог бы бросить Цинциноллу. Саше все равно придется отправляться на съедение к Утробе.
Если дать этим мыслям волю, то с ума сойти недолго. Поэтому он не выпустит из рук скрипку, пока не настанет время уходить.
Довольно скоро он понял, что играть нет смысла. С таким же успехом можно колотить палкой по забору. Он сдался. Теперь он бесцельно возил смычком по струнам, сосредотачиваясь на безобразной мешанине, что выходила из-под его рук. Так немного легче. Резкие, тревожные, болезненные звуки заглушают и растворяют мысли. Значит, так и надо. Громче… Быстрее… Руки должны обогнать голову. Нельзя думать. Ни о себе. Ни о ней. Ни о том, что он сделает сегодня. Ни о том, во что превратится его жизнь завтра. Если он уже сейчас отвратителен себе, то что будет дальше?
Еще быстрее… Это он умеет. В его музыке больше нет души, так он будет рвать струны. Как сказал учитель — пока кровь не брызнет. Вот и пусть! Теперь так и будет. Для этого ему не нужна Цинцинолла, то что он делает сейчас, привело бы ее в ужас. Но может быть в этом выход?
