Поначалу они, конечно же, с жаром кинулись целоваться, навёрстывая часы, проведённые на глазах у всех, когда даже подержаться за руки не представлялось возможным. За весь длиннющий сегодняшний день они ни разу не обнялись! Оля понимала, что избаловалась, привыкла к постоянному присутствию Брэндона… что же с ней станет, когда закончатся праздники и ему нужно будет возвращаться на учёбу? Об этом она старалась и вовсе не думать. Впереди ещё целая неделя до Нового года. Неделя её персонального счастья…
Постепенно поцелуи Брэндона становились всё более откровенными, а руки — всё более настойчивыми. Оля чувствовала, что он уже едва владеет собой, еле сдерживается, чтобы не наброситься на неё прямо здесь, в гостиной — и осознание собственной власти над ним кружило голову как шампанское. Но всё-таки она не могла до конца расслабиться, постоянно напоминая себе, что они здесь как на ладони, в любую минуту может кто-нибудь войти и застукать их. К счастью, скоро это сообразил и сам Брэндон.
— Поднимемся в мою комнату? — шепнул он. Оля растерялась. Понятное дело, что он звал её туда не болтать о погоде и пить какао с зефирками, но… разве ей самой этого не хотелось? Было страшно, чего уж лукавить, очень-очень страшно. Но если и делать все эти вещи — то только с тем человеком, который тебе безумно нравится. Более того — в которого ты по уши влюблена… Так почему бы и не сейчас?
Истолковав Олино молчание как согласие, Брэндон поднялся, увлекая её за собой, нашарил пульт от телевизора и погасил мерцающий экран, а затем взял Олю за руку и решительно повёл к лестнице, ведущей на второй этаж. Она покорно шла за ним, не издавая ни звука и вообще ничем не выдавая своей нервозности, хотя ей казалось, что вот-вот — и она упадёт в обморок от волнения. Впрочем, Брэндон — будущий доктор, уж он найдёт способ привести её в чувство, подумала Оля со смешком, и эта нелепая мысль, как ни странно, немного её успокоила.
Однако в его комнате на неё снова накатило: Оля задрожала крупной дрожью, ей вдруг стало холодно и ещё более страшно, но распалённый Брэндон ничего этого не замечал. Он запер дверь изнутри и тут же, без лишних предисловий, потянул Олю на заправленную кровать, подмял под себя и начал покрывать её лицо и шею поцелуями, которые быстро становились всё более требовательными и бесстыжими. Наверное, он ждал от неё какой-то реакции… отклика… а Оля вся будто закаменела. Тут ещё некстати в голове зазвучал голос ненавистного отчима: “Не смей там ни с кем таскаться. Ты понимаешь, что я имею в виду?”
— Слушай, — спросил вдруг Брэндон, — а когда у вас в России официально можно начинать заниматься сексом?
Она с трудом сообразила, о чём вообще идёт речь. Потом догадалась — о так называемом “возрасте согласия”.
— С шестнадцати, — отозвалась она почему-то шёпотом. — А что?
— А в Калифорнии — с восемнадцати, — произнёс он с досадой. — Тебе же ещё нет восемнадцати?
— Через месяц исполнится…
Ей было сложно поверить в то, что он говорил. Взрослые люди, которые влюблены друг в друга, не могут сами решить, когда и как распорядиться своим телом?
Впрочем, Брэндона это не особо охладило. Он снова потянулся к Оле, начал целовать, а затем принялся расстёгивать пуговички на её блузке. Она старалась не дёргаться, позволяя ему делать с ней всё, что он захочет… ей тоже хотелось этого — пусть не так отчаянно и остро, как видимо, хотелось ему, но и отказать Брэндону она не смогла бы.
Оля не заметила, как постепенно осталась без одежды, если не считать трусиков. То, что Брэндон не стал зажигать света, было ей на руку — она не готова была сейчас к тому, чтобы он её откровенно разглядывал, ей и так было очень неловко. Брэндон и сам разделся, лёг с ней рядом, продолжая целовать и гладить всё её тело. Было непривычно ощущать его обнажённым, сплетаться с ним руками и ногами, чувствовать его пальцы и губы там, где прежде их никогда не было… И Оля постепенно снова завелась, принялась робко отвечать ему.
Он потянул за резинку её трусиков, заставляя приподнять бёдра — Оля безропотно подчинилась. В темноте что-то негромко зашуршало… А потом она почувствовала, как Брэндон наваливается сверху.
— Помоги же мне, — срывающимся голосом попросил он. Олей овладела паника. Помочь? Как? Что нужно делать? Господи, она же ничего не знает, ничего не умеет… Но он уже и сам справился — Оля ощутила сначала тяжесть и неудобство, а потом её резануло такой болью, что она вскрикнула, кажется, на весь дом.
— Да тише ты, — зажимая ей рот ладонью, прошипел Брэндон с плохо скрываемой досадой. Оля послушно затихла, боясь, что рассердила его, сделала что-то не так, но боль всё продолжалась, жуткая, невыносимая, разрывающая, и от этого — а ещё от обиды на его резковатый тон — из глаз сами собой хлынули слёзы.
И хотя она не произносила больше ни звука, Брэндон почувствовал, что её лицо стало мокрым. Он приподнялся на локтях, чуть отстранившись, отчего боль не утихла, но стала капельку слабее, и, поражённый внезапной догадкой, спросил почти в ужасе:
— Ты что — девственница?!
___________________________