И Уилл любил ее. Самозабвенно, безрассудно, как мальчишка. Целовал губы, сладкие, словно колдовское вино, обнимал ее, то податливую, как горячий воск, то неуступчивую, то ненасытно-жадную. И он был с ней таким, как хотела она — влюбленным мальчишкой, робким и стыдящимся собственной робости, безумцем, теряющим в ее руках свое имя, настойчивым, нежным, задыхающимся от желания, большего, чем может вместить человек, безудержным, как лесной пожар, и они оба горели в этом пожаре.
Позже, много позже, измученный последним почти болезненным наслаждением, Уилл лежал на спине, на измятой мокрой траве, а над ним медленно тек жемчужный туман. В тумане кружились яблоневые лепестки. Сида устроила голову у него на груди, прядь ее растрепавшихся волос щекотала шею.
— Я бы хотел хоть раз назвать тебе по имени, — неожиданно сказал он.
— У этого твоего желания может оказаться высокая цена, — тонкие пальцы женщины пробежались по его щеке.
— По эту сторону Границы у всего есть цена, — Керринджер хмыкнул.
— Верно, — она рассмеялась. — И у моей любви тоже. Даже такой краткой, как это утро.
— Я знаю, — Уилл поймал ее руку, поцеловал раскрытую ладонь.
Она приподнялась, нависла над ним, окутанная золотом собственных волос. Королева Холмов улыбнулась Керринджеру, но глаза ее были смертельно серьезны:
— Ты ничего не знаешь, Лиам из Каэр-Рин. Даже один мой поцелуй изменил тебе сильнее, чем все те женщины, с которыми ты ложился прежде, но не потому что такова моя злая воля. Такова моя суть.
— Я знаю, — мягко сказал Уилл. Приподнялся на локтях, поцеловал ее в плечо. — Я знаю.
И в этот миг он на самом деле знал. Может быть, даже больше, чем она. Керринджеру даже показалось на несколько ударов сердца, что это утро Белтайна было предопределено еще тогда, много лет назад, когда он попросил у Королевы Холмов свою судьбу. Потом он мотнул головой, отгоняя эти мороки, и поцеловал медовые губы.
— Сколько у нас времени? — выдохнул он в какой-то момент, когда нашел в себе силы отстраниться.
— Достаточно, — сида рассмеялась. Она прижалась к нему, прошептала едва слышно: — Ниалвет. Мое имя Ниалвет.
Ее имя отозвалось у Керринджера в ушах далеким звоном колокольчиков, и лязгом стали о сталь, и грохотом весенней грозы, и тихим шепотом ручьев, текущих с холмов в долину. Уилл повторил едва слышно:
— Ниалвет.
Она поцеловала его еще раз, потом неожиданно отстранилась, улыбнулась торжествующе:
— Не бери жены за себя.
— А? — Керринджер даже моргнул, сбитый с толку неожиданной сменой темы.
— Не бери жены, — Ниалвет глянула на него уже безо всякой улыбки. — Это мой запрет и твоя плата.
До него дошло:
— Это гейс?
— Да.
Ниалвет снова обняла его, сияющая, более желанная, чем все женщины скопом, с которыми у Керринджера что-то было раньше. И не ответить на ее поцелуи, не ласкать ее поддающееся под руками тело оказалось невозможно.
Потом она прошептала, почти касаясь губами его уха:
— У тебя все равно бы не вышло, Лиам. Ни с ней, ни с кем еще.
Задумываться на ее словами у Керринджера уже не было никаких сил. Потому что кожа сиды пахла яблоками и ландышами, потому что ее прикосновения, ее горячий шепот снова разбудили в нем такой огонь, унять который могло только ее тело, ее руки, и отголосок которого все еще звучал где-то в нем, когда Керриджер медленно брел сквозь туман обратно к месту их ночевки.
Его шатало, словно после хорошей попойки, с глазами творилось странное. Он словно стал видеть отчетливее, глубже, замечать какие-то вещи, на которые никогда не обратил бы внимания. В ушах до сих пор звенели эльфийские колокольчики и смех Ниалвет, Королевы Холмов.
Когда Керринджер вышел к кострищу, Дженифер только выбиралась из спальника, заспанная и растрепанная. Хорошенькая, очень человеческая, и Уилла прямо злость взяла. На себя, на Королеву, на ее безжалостную правоту.
Он сдержался. Улыбнулся Дженифер, сел возле кострища, начал разводить огонь.
— Так странно, — проговорила она. — Мне словно пыталось что-то присниться, но не смогло.
— Это хорошо или плохо? — спросил Керринджер.
— Я не хотела бы видеть тот сон снова, — Дженифер поежилась и набросила спальник на плечи. Над углями промелькнул первый рыжий язык огня. Уилл подбросил мелкого хвороста, дождался, пока разгорится как следует. Ему хотелось кофе и есть, и лучше бы не консервов, а свежего домашнего хлеба, чтобы разом выгнать из головы остатки колдовского дурмана.
Потому что сейчас на Дженифер Уиллу смотреть было больно. Он отчетливо видел всю ее тоску по несбывшемуся, ожидание неслучившегося чуда, и от этого брала такая злость, хоть возвращайся назад и ищи того урода, который испортил ей жизнь. Керринджер выругался про себя и полез в рюкзак за кофе.
Пока они пили, пока грелись консервы, пока Дженифер приводила себя в порядок, Уилл думал. Например о том, насколько будет подло все равно пригласить ее в ресторан, когда они вернуться домой. И что он может дать этой женщине и ее сыну, связанный этим новым гейсом. Получалось довольно ублюдочно.