Отец делал все, чтобы мама не пожалела о своем решении переехать в Эль-Халиль. Из рассказов родных и прислуги я знала, что до 1994 года у нас собирались все городские сливки, мама держала что-то вроде светского салона, только для женщин, конечно. Потом поток гостей иссяк, никому не хотелось терпеть выходки поселенцев и унижения на блокпостах. Теперь в нашем доме подолгу гостили и жили иностранцы из правозащитных организаций. Родители считали, что мы с Тахриром должны учить английский язык и общаться с людьми из разных стран. Маленькой, я кочевала с коленей на колени, став постарше, как завороженная, слушала про Ганди и Мартина Лютера Кинга, но особенно любила слушать про таких же как я девочек – Руби Бриджесс и Шаенн Вебб[141]. Им было столько же лет, сколько мне, когда они решили – все, хватит! – и начали сопротивляться единственным доступным способом – появляться там, где их видеть не хотели и с этой целью пытались запугать. Если Тахрир считает, что, кидая в оккупантов камни, он приближает наше освобождение, то это его право. Вот только оккупанты никуда не делись и деваться не собираются. Иногда мне казалось, что Тахрир застрял в каруселеобразной двери вроде тех, что на блокпостах. Он кидал камни в солдат, на любое унижение со стороны поселенцев он отвечал мордобоем, его арестовывали, били, отец платил штрафы и гонорары адвокатам, Тахрир отлеживался и все начиналось сначала. Евреи настолько не воспринимали его всерьез, что в один из арестов кто-то из солдат сказал ему: “Твои сверстники уже занимаются серьезными делами, взрываются в наших городах, а ты все камни кидаешь, как маленький”. Шахидом Тахрир становиться не собирался, так как понимал, что кроме него, некому будет заботиться о родителях, когда они состарятся, и обо мне, какой уж есть. Просто он не видел другого способа отстоять свое человеческое достоинство, свое право жить в городе наших предков и ходить по любой улице. Я была с ним согласна, даже если не была в восторге от его методов. Я отказывалась понимать, по какому праву люди, приехавшие сюда из Америки, решают, на каких улицах мне можно и нельзя появляться. Я стала ходить по улице перед Бейт-Адассой. Палестинцам там отсвечивать не полагалось, нам предписывалось добираться до наших домов огородами, через крыши. Я могла бы и так, я ощупала и прочувствовала каждый камень, каждую ступеньку своей тростью, но зачем? Я уверена в своем праве тут ходить. Трость я брала с собой. Не в качестве оружия, упаси Аллах. Просто чтобы они знали. Я научилась различать: вязкое и горячее – слюна, тягучее и холодное – яйца, острое и тяжелое – камни. Один раз был описанный памперс. Что я им сделала? Родилась в Эль-Халиле в палестинской семье, в этом все мое преступление? “Хеврон шели! Хеврон шель ам иегуди!”[142] − неслось из репродуктора у меня над головой. “Би-ла-ди, би-ла-ди, би-ла-ди”,[143] − шуршала трость по камням.
Я шла мимо Бейт-Адассы. На этот раз было тихо, ни криков, ни камней. В школе они все, что ли? Внезапно я поняла, что на мою трость наступили, и я не могу выдернуть ее. “Пусти”, − тихо сказала я по-английски. – Пусти, я не знаю, кто ты, но я не нападаю на тебя. Я не террористка, и я имею право здесь ходить”. Вместо ответа я услышала треск хрупкой пластмассы под тяжелой подошвой. Скоро также будет трещать мое запястье. Потом шея. И на этом закончится кампания гражданского неповиновения Рании Наджафи[144]. Теплые гладкие пальцы накрыли мою заледеневшую от страха левую руку и уверенный женский голос сказал по-английски же: “Не смей этого делать”. Послышалось проклятие на иврите, звук плевка и удаляющиеся шаги.
− Ты наблюдательница? – спросила я, подняв лицо.
− Муставэтин[145], – это ненавистное слово, которое все с отвращением из себя выталкивали, прозвучало над моей головой как победный аккорд.
Страх никуда не исчез, наоборот, захлестнул меня ледяной волной. Сейчас она уведет меня в какую-нибудь подворотню и там они всей кучей на меня набросятся. Мне бы сообразить, что как раз в этом случае она бы стала выдавать себя за иностранку. Но язык делал свое дело помимо разума.
− Отпусти. Закричу.
Пальцы соскользнули с моей руки, сделав при этом легкое поглаживающее движение.
− Пожалуйста, иди самостоятельно, я знаю, что ты можешь. А вот кричать не советую. Давай лучше споем. От страха очень помогает. Думаешь, мне не страшно ходить по Касбе?
По Касбе! Зачем она это делает? Даже я не решаюсь туда соваться, отец говорит, что там собирается шпана со всего города. Может быть, она ходит туда под охраной солдат?
− Зачем ты туда ходишь?
− А ты зачем сюда ходишь?
− Имею право.
− И я имею. Касба была еврейским кварталом. Ты хорошо говоришь по-английски. Пошли, погуляем.
Домой-то мне идти через Тель-Румейду, а такая провожатая очень кстати. Хватит с меня на сегодня гражданского неповиновения, ну и натерпелась же я страху.
− Мне через Тель-Румейду идти.
− Значит, по дороге.
