Я услышала два характерных шага (американские женщины шагают куда шире местных) и тут она запела. Я думала, что это она так неудачно шутит, когда она сказала “давай споем”. Эль-Халиль не тот город, чтобы петь на улице. Но не успела я оправиться от первого шока, что еврейка может нормально разговаривать, а не визжать, как наступил второй шок. Она пела негритянский спиричуэл, тот самый, который я часто мурлыкала себе под нос в ожидании очередного удара, камнем или словом, не важно.
Но это же песня угнетенных. Как она может ее петь? Что-то просвистело мимо нас и ударилось об асфальт, еврейка притянула меня к себе, я ощутила запах сладких фруктовых духов и грудного молока. Теперь она шла в одном ритме со мной.
– отдавалось от каменных стен и железных ворот.
− Дай мне руку. Сейчас будет блокпост.
Последовал диалог на иврите, солдаты смеялись, никто не стал меня обыскивать. Мы прошли по знакомой дороге и теперь, чтобы добраться до дома, мне нужно было лезть вверх по лестнице.
− Мне отвести тебя домой или справишься сама?
К тому времени я уже поняла, что американцы наивны до смешного, что взрослые люди не знают элементарнейших вещей, но этот вопрос побил все рекорды. Неужели она действительно считает, что мои родители и брат умирают от желания ее видеть?
− Сама. Только ты не ходи в Касбу. Я тоже туда не хожу.
Не знаю почему, но мне стало грустно при мысли, что ее убьют, эту наивную дурочку, не представляющую, куда она приехала. Как ни крути, но она сцепилась со своими ради меня.
− Хеврон – это наш дом. Что же мы за хозяева, если отдадим его всякой криминальной шушере. Наш город заслуживает от нас не меньше, чем отваги на все сто процентов.
Ну вот, понесла сионистскую пропаганду. Я выдернула руку и стала подниматься по лестнице.
− Наш с тобой дом, – донеслось до меня.
Отец нажал на все педали, дал на тысячи динаров взяток и добился, чтобы меня приняли в престижный лицей для слепых в Аммане. На первом же иорданском блокпосту по ту сторону моста Алленби, я поняла, что не одни евреи получают удовольствие от контроля и власти. За несколько лет, проведенных в Иордании, я регулярно в той или иной форме сталкивалась с тем, что для иорданцев мы, палестинцы – позорище, нежелательные родственники из глухой деревни, вечная головная боль, претендующая на их благополучную спокойную жизнь. Это было очень странно. Диалект, обычаи, даже фамилии – все было абсолютно таким же. Но если не считать этих дел, в Иордании мне очень нравилось. Большая библиотека на многих языках, куча аудиокниг, компьютер с новейшими программами, бассейн. Никаких комендантских часов, никаких учений прямо на улице, никому не надо каждый день доказывать свое право ходить, дышать, жить. И учительницы, готовые ответить на любой вопрос. На любой, кроме одного: куда я денусь, когда истечет срок моей учебной визы, дающей право на пребывании в Иордании? Другие иностранки, египтянки и сирийки (из Палестины я была одна), особенно те, у кого было остаточное зрение, мечтали выйти замуж за иорданца. Хоть за старого, хоть за бедного, хоть за вдовца с детьми, лишь бы выйти. Я этого не понимала. Умм Кассем поставила мне слишком высокую планку. Только что я буду делать в Эль-Халиле со своей высокой планкой? В Эль-Халиле, где даже зрячие мужчины сидят без работы.
