Когда мама забеременела мной, с первых недель стало ясно, что беременность будет непростая. Сначала отец хотел отправить ее домой в Назарет. Там и больницы лучше, и обстановка не такая нервная. Мама отказалась ехать, и тогда Умм Кассем приехала к нам. Отец не оставил мысли о том, что мама должна получить самый лучший уход и медицинскую помощь. Поэтому он решил, что мама будет наблюдаться и рожать в еврейской больнице, на что она имела право как обладательница израильского паспорта. Договорились в больнице, оформили полис и стали ждать. Дома маму наблюдали арабская фельдшерица-акушерка и еврейский доктор из Кирьят-Арбы. Умм Кассем, естественно, сопровождала родителей на все визиты.
− Поймите, я не гинеколог, – сказал доктор-еврей. – Я могу осуществлять только общее наблюдение.
− Об этом мы и хотели вас просить. О вас говорят, что вы отвечаете на все звонки и всегда готовы выехать на дом. Многие из наших соседей благодарны вам.
− Приятно слышать.
Умм Кассем показалось, что последняя фраза его не только порадовала, но и сильно удивила.
В тот страшный день мама проснулась с кровотечением. Кинулись звонить доктору, но он не отвечал. Над городом повисла предгрозовая тишина и вдруг взорвалась выстрелами, криками, отчаянным плачем, полицейскими и санитарными сиренами. Мама включила телевизор и увидела на экране лицо еврейского доктора, который вел ее непростую беременность. Лицо монстра стрелявшего молящимся в спину.
“Это не о-о-о-он!” − закричала мама низким утробным голосом, ниже своего обычного голоса на три октавы. И вместе с этим криком полезла из нее я. Полезла вперед ногами.
Город был охвачен безумием, кому какое дело до рожающей женщины. Рискуя каждую минуту схлопотать от евреев пулю, отец все-таки донес маму на руках до ближайшей – палестинской − больницы. Туда ее не приняли. “Хотел, чтобы твоя принцесса рожала у евреев, вот и неси ее к евреям, − мстительно сказал отцу директор больницы, не простивший недоверия к своему заведению. – У меня тут настоящих жертв навалом”. В другой больнице персонал еще не забыл, что такое врачебный долг, но было поздно. Я уже несколько раз успела внутриутробно удариться головой. Пока я находилась в реанимации, мама не реагировала ни на отца, ни на Умм Кассем. Только раскачивалась из стороны в сторону и твердила: “Это не он”. Только когда меня впервые ей принесли, она вышла из этого ступора, взяла меня на руки и сказала:
− Иди ко мне, моя девочка. Никакой ты не овощ. Сами они овощи.
Воображаю, что ей успели про меня наговорить. Что я не смогу ни ходить, ни говорить, ни сообразить, как донести ложку до рта. Я умею читать на арабском и английском брайле. Я выиграла олимпиаду по Корану среди девочек и лучше всех играю на пианино. Я даже иврит на слух понимаю, тут поневоле начнешь понимать. Но каждый раз в день моего рождения на маму находил этот жуткий психоз. Она уходила в спальню, раскачивалась там и твердила: “Это не он”. Отец запирался в своем кабинете, Тахрир бегал с друзьями по улице и попадал в неприятности, а Умм Кассем, как ни в чем не бывало, организовывала праздничный стол для моих подружек.
− Почему, Умм Кассем? Почему не он? Все знают…
− Что все знают?
− Что мы им вроде собак. Хуже даже.
Ее речь, всегда такая напевная, куда-то исчезла, она словно вытаскивала каждое слово из бездонного колодца.
− Я тоже не верю, что это он. Слишком много несостыковок. Слишком много вопросов, на которые никто не хочет отвечать. Коммиссия Шамгара… они сочли, что палестинские свидетели лгут, а солдаты ошиблись. Может быть потому, что их показания не укладывались в ту версию, которая была желательна? Я помню его лицо. Есть много евреев, которые испорчены властью над нами, которым мы хуже собак, ты права. Я долго прожила на свете и знаю людей. Он не был таким. Он был врачом от Бога. Врачом, а не убийцей.
− Опомнись, Умм Кассем. Неужели вера Иссы забрала у тебя разум и чувство собственного достоинства? Ты что же, ищешь ему оправдания?
− Нет. У меня просто нет объяснения, а повторять за всеми, не думая… я уже слишком стара для этого.
Вот почему Тахрир придумал красивую легенду вместо правды, сам поверил в нее и готов страдать за нее. Слишком больно ему сознавать, что это чудовище, которым в Эль Халиле пугают детей, дотрагивалось до нашей мамы, и что отец это допускал. А все потому, что доверял еврейским врачам больше, чем нашим.
